«В твоем пространстве многомерном…»

Вл. Андр. Фаворскому

В твоем пространстве многомерном Сыскав единый монолит, Движеньем медленным и верным Твоя рука его дробит. И, разделяя, созидает Угрюмых ликов хоровод, Чьей жизни сумрачная тайна Еще в веках разгадки ждет. А здесь, в трехмерной нашей были, Ты ясен, прост, как голубь белый. И скрыты творческие крылья Красноармейскою шинелью. 15–28 июля 1922

Инопланетным

Они меж нами пребывают И нами видимы порой, И часто даже роль играют В любой профессии земной. Средь них актеры и поэты, Возможен даже большевик, Но в их глазах иного света Всегда заметен жуткий блик. Не в нашем ритме их движенья; Как незнакомые слова, В устах их наши выраженья. Земли касаются едва, Как тень скользящая, их ноги, И им легко переступать Морали скользкие пороги И сразу две игры играть. И, может быть, они крылаты, И в разных могут жить телах. Видали их неоднократно За раз и в двух, и в трех местах. Их часто любят без надежды. Они же любят кровь сердец. Для них измены неизбежны, И быстр, и странен их конец. 3–4 сентября 1922, Сергиев Посад

«Как тихо у меня в душе…»

Как тихо у меня в душе, Как будто в ней одни могилы, Как будто в них почиют все, Кого любовь усыновила, Кто верой в спутники был дан, Кого надежда увенчала. И боль тиха от старых ран, И тихо самой смерти жало. 3–4 сентября 1922, Сергиев Посад

Моя комната

Чайник пунцовый с отбитым носом, На чайнике — с розой медальон. А внутри его — пепел от папиросы, И георгины в тубе жестяном. На стенах картины своего изделья. Пальмы да пальмы. Без берегов Моря, и кое-где пастелью Созвездья с другой планеты цветов. За иконой охапка сухого бурьяна, Одеяло вместо гардин на окне. И самодельный лик Иоанна Над постелью приколот к стене. 10 сентября 1922, Сергиев Посад

«А у меня в груди орган…»

Л.В. Крестовой-Голубцовой

А у меня в груди орган. В носу тончайшие свирели. Усыновил меня диван, И стал он гриппа колыбелью. Что делать? Вместо Турандот Иная мне дана задача. Терпин-гидрат, компресс, и йод, И сода с молоком горячим. Но это — Майи пелена, Терпин-гидрат и сода, И что мрачнеет из окна Ненастная погода. Наш дух живет всегда в дали, Он только собирает, Как дань сужденную земли, Над миром пролетая, Тоску иного бытия, И боль, и отреченье, Неся их в дальние края Для горнего цветенья. 27 сентября 1922, Сергиев Посад

«Пойдем, пожимаясь от холода…»

Лисику

Пойдем, пожимаясь от холода, Замесим топкую грязь, На базаре навозное золото Обойдем, к стене сторонясь. В посконный, гремящий, тележный, Алчбою насыщенный торг Скользнем стезей неизбежной, Как санки бросают с гор. Капусту купим брюхатую, Брюквы (за две — миллион), Потеряем калошу у ската, Расплеснем с молоком бидон. Доплетемся домой, и покажется, Что всё это — сон… 16 октября 1922, Сергиев Посад

«Осеребрилась грязь дорожная…»

Осеребрилась грязь дорожная. О, слишком нежен первый снег. Обетование он ложное Зимы торжественных утех. Назавтра хлипкая и липкая На этом месте будет грязь, Где он бесстрастною улыбкою Соткал серебряную вязь. Не это горнее касание, Не эта легкость здесь нужна, — Мороза тяжкое кование, Мороза тишь и белизна. 18 октября 1922, Сергиев Посад

«Смертельно раненный зверек…»

Смертельно раненный зверек В моей груди живет и бьется. Снует и вдоль, и поперек По клетке и на волю рвется. Ему дают еду, питье, Погладят иногда по шерсти, А он скулит все про свое — Что кто-то запер двери смерти. 12 ноября 1922, Сергиев Посад