«Я бреду уединенно…»

Я бреду уединенно В час предутренний, ночной По тропинке, затененной Монастырскою стеной. Нет веленья затвориться Мне в стенах монастыря. Но к тебе мой дух стремится, Света горнего заря. У высокого обрыва Рассекается тропа. Всё, что суетно и живо, Всё, чем жизнь была слепа, Всё останется отныне За предельною чертой. Здравствуй, белая пустыня Под рассветною звездой. Февраль 1917, Звенигород

«Я иду одна тропинкой белой…»

Я иду одна тропинкой белой. Под ногой моей кристаллы льда. За чертой лесов заиндевелых Золотятся в туче купола. Тишины великой несказанной На полях померкнувших печать. Было больно, непостижно, странно, Было страшно сердцу умирать. А теперь под белым покрывалом Спит оно и в зимнем сне своем Помнит только город небывалый, Над земным вознесшийся путем. 19 февраля 1917, Звенигород

«Бабочка крылом меня задела…»

Бабочка крылом меня задела, Пролетела мимо глаз, На плече, трепещущая, села И взвилась, и в сумрак унеслась. Где она? Куда, мой дух овея, Смутной тайной спряталась она? Из Аида пленная Психея Иль из гроба вставшая от сна? Или это весть о близком чуде, О свободе, вечной и святой? Я уйду, исчезну, я не буду Никогда, нигде ничьей рабой. [1917] Киев

«Много ли нужно раненой птице?..»

Много ли нужно раненой птице? Кусочек неба, кусочек земли, Капля воды, через силу напиться, И нужно, чтоб люди к ней не пришли. Чтоб не коснулись крыла больного, Дробинку в сердце не стали искать, Чтоб не посмели ни вздохом, ни словом Таинству смерти мешать. [1917] Киев

«Ливень, проливень. Шумные всплески…»

Ливень, проливень. Шумные всплески На стекле дождевой занавески, Молний яростный блеск. Оглушительный треск Исполинского грома Близко-близко от нашего дома Старый дуб расколол пополам. Любо тешиться в небе громам! [1917] Киев

«Хорошо вечереющим лугом…»

Хорошо вечереющим лугом Одному, навсегда одному, Разлучившись с единственным другом, Уходить в многозвездную тьму, И дышать придорожной полынью, И омыться душистой росой Перед тем, как в небесной пустыне Затеряться незримой звездой. [август] 1917, Злодиевка

«Светлой, гордой и счастливой…»

Наташе

Светлой, гордой и счастливой Я во сне тебя видала И молитвой усмиряла Сердца трепет боязливый. Ты во сне была царицей, Вся в парче и в жемчугах. Были глаз твоих зеницы Как зарницы в небесах. Я была рабыней пленной И на твой приветный зов Подняла глаза смиренно От цепей и жерновов. И, дивясь красе и власти, Долу взор не отвела… …И с улыбкою участья Ты кинжал мне подала. [1917] Киев

«В сердце лезвие измены…»

В сердце лезвие измены Вскрыло вновь былую боль. Стали тесны жизни стены, Снится даль надмирных воль. Без желанья и преграды Колесниц небесных ход, Храма звездного лампады, Чистых духов тихий лет. 1917, Киев

Облако

Алле Тарасовой

Помнишь знаменье из света В час закатный в облаках? В жемчуг розовый одетый Ангел Нового Завета С арфой пламенной в руках. Ангел, тающий на тверди, В темно-блеклой бирюзе, Был он гнев и милосердье И в молитвенном усердьи Таял в радужной слезе. И в лесу, в упавшем мраке, Над волной немых песков Вдруг раздался вой собаки, И прочли мы в этом знаке В тьму и пламень чей-то зов. 1917, Злодиевка

«Он всех бесправней на земле…»

Л.И. Шестову

Он всех бесправней на земле, Его схватили и связали, Как Прометея на скале, На камне быта приковали. И дали меры и весы, И малых страхов трепетанье, И разделили на часы Полет всемирного скитанья. Но место есть, где он орел, Где в непостижном раздвоеньи Он крылья мощные обрел И нет преград его паренью. 1917, Киев