— Нет? Ох, ну тогда надо вам рассказать, это же так крясиво! Представьте себе, что принцесса Матильда, наследница трона, представьте, что она летела в самолете в Соединенные Штаты или в Канаду, я уже не помню, с официальным визитом. Как и следовало ожидать, ей предоставили специальную кабину, с настоящей кроватью, то есть настоящую комнату с прилегающей к ней ванной. И вот вдруг она выходит из своей великолепной кабины, зовет стюардессу, которую конечно же предоставили в исключительное распоряжение Ее Королевского Высочества, и сказала: «Хотите я покажу вам свои платья и украшения?» Конечно же стюардесса согласилась и, вся красная от радости и волнения, зашла в великолепную кабину! И вот ее королевское высочество показала ей все свои вечерние платья, вышитые драгоценными камнями, жемчужные и брильянтовые колье, свою великолепную изумрудную диадему — эта диадема на протяжении многих веков принадлежит королевской семье, — показала ей все это просто так, как женщина женщине! Говорят, стюардесса рыдала, исполненная признательности. У меня у самой слезы на глаза наворачивались, когда я читала эту статью, мне показался этот поступок невыразимо прекрясным, принцесса крови показывает все свои сокровища простой девушке, в конце концов, это же что-то вроде горничной, она никогда такого не видела, а тут несколько минут ей удалось провести в великосветской, утонченной, роскошной атмосфере! О, это чудо! Нужно обладать душой наследной принцессы, чтобы посетила такая благородная мысль! Вот уж воистину любовь к ближнему!

Она так бы и продолжала свой панегирик королевским душам и наследным сердцам, если бы папаша Дэм не зашел в комнату, задыхаясь под тяжестью сумок, и не объявил, что прибыло такси.

Застегнув на все пуговицы свой новый смокинг, он вошел к ней и застал ее перед зеркалом; в вечернем платье она была неотразима. Он отвесил ей шутливый поклон.

— Мое почтение, благородная госпожа. Ну вот, все в порядке. Мой багаж зарегистрирован на двенадцать пятьдесят. Скажи, здорово я придумал поехать на вокзал заранее, а? Теперь я могу быть спокойным. Ты понимаешь, мне не хотелось оставлять на последний момент всю эту регистрацию. Тип, который занимается багажом, стал набивать себе цену и важничать, говорить мне, что я слишком рано пришел и всякое такое. Ясказал ему просто — Лига Наций, и он заткнулся. На таможне они тоже ничего не будут открывать, я им покажу карту с дипломатическим статусом, и они будут сражены наповал. Ах, я еще забыл тебе сказать. Знаешь, я застраховал багаж. Мне кажется, я правильно поступил. В конце концов, две тысячи — не бог весть сколько. Это стоило мне пятнадцать франков, но зато я спокоен. И конечно же я не отпустил такси. Оно ждет внизу, я сказал шоферу, что мы сейчас спустимся. Представь себе, тот же водитель, что отвозил Папулю с Мамулей. Да, потому что, когда я приехал на вокзал, они вылезали из машины, и я его как раз поймал, повезло мне, машин на вокзале больше не было, и как раз мой носильщик взял багаж Мамули и Папули. Ничего себе совпадение, а? Дорогая, я никак не успокоюсь, не приду в себя от мысли, что ты с сегодняшней ночи будешь здесь в доме одна-одинешенька столько месяцев. Только домработница, и та появляется лишь по утрам. Что меня больше всего заботит, так это ночи. Скажи, дорогая, ты будешь закрывать как следует ставни вечером, а? И дверь не только на ключ, но и на все задвижки, а? Скажи, ты мне обещаешь, а?

— Обещаю, (а? — прошептала она неслышно).

— Ух ты, скажи пожалуйста, уже семь тридцать пять! Уже очень поздно. Идем, а? Лучше уж прийти заранее, чем опоздать. Если немного опаздываешь, можно в холле подождать. Да, не забудь взять с собой свой новый портсигар, красивый, а? Ну ты помнишь, массивный, золотой, самый лучший во всем ювелирном магазине. Ты довольна, что я тебе его купил?

— Да, довольна, — ответила она, поправляя прядь челки.

— Ну что, спускаемся, а?

— Да, вскоре, — сказала она, не отводя глаз от своего отражения.

— Ты великолепна, сама же знаешь, — заметил он, тщетно пытаясь положить конец этому процессу самосозерцания. — Мне кажется, тебе не хватает только чуть-чуть губной помады.

— Я не люблю помаду. Никогда не крашу губы.

— Но в виде исключения, дорогая, поскольку мы идем в гости. Совсем немного помады.

— У меня ее, кстати, даже и нет.

— А я это предвидел, дорогая. Я тебе купил несколько разных помад, чтобы ты могла выбрать оттенок, который тебе понравится. Вот они.

— Нет, спасибо. Это платье слишком обтягивает бедра.

— Нисколько, дорогая.

— И вообще, это платье для танцев, для бала, а не для ужина.

— Это не важно, оно ведь такое красивое. Ты его еще ни разу не надевала. Жалко, оно ведь так тебе идет.

— Оно меня стесняет.

— Почему же?

— Слишком большое декольте. Неприлично.

— Да ну что ты, вовсе нет, оно не больше декольтировано, чем любое другое платье с декольте, у тебя вполне одетый вид, точно.

— Хорошо, я буду в неприличном, раз ты приказываешь.

— Ты сногсшибательно выглядишь в этом платье, — сказал он, рассчитывая исправить ей настроение.

Она не услышала, занятая перед зеркалом молчаливыми женскими манипуляциями — то подойдет, то отойдет, то бесполезно положит руки на пояс, то выставит ногу в туфельке вперед, чуть-чуть приподняв платье, — сдвинув брови, шевеля губами, размышляя, не лучше ли будет чуть короче, молча делая вывод о том, что нет, вот такая длина — это именно то что надо, да, точно. Он заметил, что она без чулок, и благоразумно решил ничего ей не говорить. Главное — не опоздать в «Ритц». Да и ноги у нее такие гладкие, что босс вряд ли что-то заметит. Во всяком случае, она потрясающе выглядит в этом платье и к тому же уже готова к выходу, это главное. Новый эпитет возник у него в голове, и он им немедленно воспользовался:

— Ты царственна, знаешь.

— Моя грудь наполовину открыта, — сказала она, по-прежнему стоя к нему спиной, но обращаясь к его отражению к зеркале. — Только соски прикрыты. Тебя это не смущает?

— Но, дорогая, как так наполовину, грудь открыта едва ли на треть.

— Если я наклонюсь, наполовину.

— А ты не наклоняйся. И потом, так принято, на вечерних платьях всегда большое декольте.

— А если было бы принято открывать грудь целиком, ты бы тоже не имел ничего против? — спросила она, пронзив его в зеркале прямым, жестким, совершенно мужским взглядом.

— Но во имя всего святого, чего ты добиваешься?

— Правды. Хочешь, я оголю грудь перед этим господином?

— Ариадна! — вскричал он в ужасе. — Почему ты говоришь о подобном кошмаре?

— Ладно, покажем ему только верхнюю часть, — заключила она. — Общепринятую и приличную часть.

Он замолчал, опустил глаза. Почему она продолжает в упор смотреть на него? Боже мой, на балах самые знаменитые светские дамы всегда с декольте. Что делать? Лучше всего сменить тему, тем более что уже семь сорок две.

— Спускаемся, дорогая? Уже пора.

— Я спускаюсь, оснащенная своими двумя полушариями.

— Скажи, ты будешь любезна с ним? — спросил он, нарочито кашлянув.

— Что ты хочешь, чтобы я ему сделала?

— Будь всего лишь немного любезней, вот и все, участвуй в беседе, в общем, будь вежливой.

— Очевидно, нет, я не пойду, — улыбнулась она зеркалу.

И, взметнув подол платья, внезапно обернулась. С открытым ртом он смотрел на нее, лицо его пошло пятнами. Две тысячи франков, в две тысячи франков обошелся ему этот портсигар, а она его так подводит!

— Но почему, Боже милостивый, почему?

— Потому, что мне не хочется быть любезной.

— Дорогая, я тебя умоляю! Послушай, не порть мне этот ужин! Как я буду выглядеть, если приду один? Дорогая, на карту поставлена вся моя карьера! Без четырнадцати восемь, не наноси мне удар в последнюю минуту! Во имя неба, сжалься! Приди в себя!

Она рассматривала этого слегка бородатого человечка в слишком уж обтягивающем смокинге, который умолял ее с рыданием в голосе, явно наигранным, который ломал руки и кривил нижнюю губу, как ребенок, готовый заплакать.