Через день, в четыре часа пополудни, в кондитерской, где она собиралась вознаградить себя за долгий визит к Волькмаару, с первым же глотком чая ее ожгла ужасная мысль. Пиджаки обоих костюмов, которые она сегодня примеряла, слишком узкие! О Господи, фланелевые костюмы, они нравились ей больше всего! Бросив чай и тосты, она резко встала, опрокинув чашку, бросила на стол экю и побежала к месту своей пытки, где два пиджака, еще совершенно бесформенных, примерили снова, сняли, вновь надели, сравнили с моделью и всесторонне обсудили. Результатом дискуссии явилось расплывчатое заключение, столь знакомое каждому кутюрье.

— Ну, в общем, вы мне сделайте эти пиджаки ни слишком узкими, ни слишком широкими. — (Она четко, как только смогла, выговорила эту фразу, чтоб быть уверенной, что ее правильно поймут. Она так отдалась делу, вкладывала столько пыла и серьезности во всю эту ерунду, совершенно как в детстве, когда на пляже, сосредоточенно сдвинув брови, с увлечением лепила песочные куличики.) — Да, ни слишком узкие, ни слишком широкие. Но все же, скорей немного широкие, однако, не слишком, конечно, то есть по фигуре, но не тесно, не впритык.

— Сохранить удобство и выдержать линию, — сказал Волькмаар, удостоившись в награду благосклонного взгляда.

— Что же касается длины, остановимся на той, что я говорила, на два сантиметра меньше, чем у модели. Но я не знаю, может быть, лучше будет полтора сантиметра. Да, точно. Погодите, я посмотрю, хочу быть до конца уверенной.

Она подошла к пиджаку модели, загнула край на полтора сантиметра, закрыла глаза, чтобы посмотреть свежим взглядом, потом открыла их и направилась к трельяжу, слегка улыбаясь, дабы выглядеть в этом пиджаке естественной, выглядеть как в жизни, как перед ним. После чего она отступила назад, затем подошла к зеркалу естественным шагом, глядя под ноги, словно прогуливаясь, и внезапно быстро вскинула голову, чтобы получить молниеносное, точное, неопровержимое впечатление, вспышку истины, стараясь при этом стереть из памяти, что низ пиджака подвернут, не обращать внимания на неаккуратность этого края, представить себе, что на ней полностью законченный пиджак. Совершенно беспристрастно она оценила, что именно так лучше всего.

— Полтора сантиметра — просто превосходно. — Она глубоко вдохнула с победоносным видом, утвердившись в приятной уверенности. Полтора сантиметра, абсолют, божественное измерение. — Значит, не два сантиметра, хорошо? — (Брови нахмурены, голова опущена, мучительное размышление.) — А вам не кажется, что достаточно подрубить на один сантиметр? Нет-нет, остановимся на полутора.

— Вы абсолютно правы, — поклонился Волькмаар, решив сделать куртку на два сантиметра длиннее. — Честь имею, дорогая мадам.

Она не решилась вернуться в кондитерскую из-за опрокинутой чашки, вошла в кафе. Выпив чай, вздохнула, потому что на нее навалилась новая проблема. Поросенок ничего не записал. Он наверняка забудет все, что они сегодня решили. Мерзкий, бессовестный человек. Она попросила бумагу и ручку, записала все необходимые изменения. В постскриптуме добавила:

«Как мы и договорились, низ обоих пиджаков «Кембридж» должен быть слегка, совсем чуть-чуть, закруглен. Как бы прямой угол, сглаженный на вершине. Но я доверяюсь вам, если вы сочтете нужным сделать сильное закругление. В этом случае не обращайте внимания на приложенный рисунок».

Письмо может опоздать, если послать его по почте. Значит, смелее, надо передать его самой этому типу. Конечно, неприятно опять глядеть в маленькие глазки поросенка. Ну, а что же, смириться с поражением? Она влетела как ветер, сказала кутюрье, что приготовила маленькую записку, чтобы все окончательно прояснить, протянула листок и умчалась. На улице, почувствовав себя в безопасности, она скорчила школярскую гримасу, довольно противную, чтобы прогнать стыд, чтобы избавиться от страха и почувствовать, что все позади. Свой долг она выполнила. Дальше пусть этот тип сам выкручивается. У него есть записка.

Однако спустя час она уже стояла, склонившись над столом в здании почты на улице Станд и писала Волькмаару, что не нужно укорачивать два пиджака «Кембридж» и следует оставить их такой же длины, что и первоначальная модель.

«Четверг 23 августа, 9 часов вечера

Ариадна Вечнолюбимому, которого я люблю всем сердцем.

Возлюбленный мой, это письмо совершенно бесполезно, потому что Вы прочтете его, только приехав в «Ритц», куда я его отвезу завтра с утра. Но мне так хочется сделать что-то для Вас, побыть с Вами. Значит, оно получается небесполезным, потому что так я в некотором смысле послезавтра буду встречать Вас в «Ритце» и радоваться Вашему приезду. Я бы, конечно, хотела встретить Вас на вокзале, но знаю, что Вы этого не любите.

Я пишу Вам из своего владения, маленького павильона в глубине сада, за домом, им пользовался садовник предыдущих жильцов. Я сделала там мой павильон мечтаний, никто не имеет права туда заходить. Я покажу его Вам, надеюсь, он Вам понравится. Пол здесь вздулся и покрылся плесенью, потолок облупился, обои со стен отклеились и висят. Но я здесь чувствую себя прекрасно. Везде паутина, но я ее не убираю, потому что люблю пауков и не могу позволить себе разрушить их тончайшую работу. Еще здесь стоит моя любимая школьная парта, за которой я сейчас сижу и пишу Вам письмо. Я не знаю, правильно ли говорить «парта», может быть, следует сказать «письменный стол». Это такой наклоненный стол, совмещенный с лавкой со спинкой, и они при этом составляют одно целое, Вы представляете, о чем я говорю?

На этом столе я делала домашние задания, когда училась в школе, и со мной всегда была моя сестра Элиана. Две девочки в красных шлепанцах и в одинаковых платьицах. Безумный хохот, игры, переодевания на чердаке, ссоры, возмущенные речи, ты плохая девчонка, я с тобой не разговариваю, примирения, ты не сердишься, Элиана? Песня, которую я придумала и которую две малышки девяти и десяти лет, держась за руки, заунывно горланили по утрам на зимней скучной дороге, отправляясь в школу. Я уже, кажется, говорила Вам об этой песне. Ох, да в ней всего несколько слов, в общем-то. "Какой мороз ударил там!/ По ледяной дороге/ Бежим, бедняжки, но утрам,/ Хотя замерзли ноги."

Напротив стола стоит шкаф, я сделала из него святилище моей сестры. На верхней полке — ее фотографии, на которые я не могу смотреть, книги, которые она любила. Среди прочих — сборник поэм Тагора, мы с ней вместе очень внимательно их читали, маленькие любительницы мистики, четырнадцати и пятнадцати лет. В этом шкафу, я сейчас его открыла, на плечиках висит платье Элианы, самое красивое, которое я не осмелилась никому отдать и которое, может быть, до сих пор хранит запах прекрасного тела, прервавшего свой бег в самом начале пути.

Любимый, вчера вечером я читала книгу и внезапно заметила, что ничего не понимаю, что думаю о Вас. Любимый, я велела вновь покрасить маленькую гостиную и мою комнату. Завтра маляры положат последний слой краски. Может, я себя этим как-то обесцениваю в Ваших глазах, но я сделала это для Вас. Для Вас я еще купила персидский ковер, большой, настоящий ширазский, надеюсь, он Вам понравится. Он выдержан в зеленых, розовых и золотых тонах, очнь нежные оттенки.

Любимый, одежда, которую я заказала, внушает мне беспокойство. Я не знаю, понравятся ли Вам те наряды, что кажутся мне удачными, а ведь есть еще и те, которые, я заранее уже знаю, никуда не годятся, но я из трусости ничего не сказала кутюрье и сделала вид, что всем довольна. Понадобилось столько исправлений, что все заказы будут выполнены только в субботу, в день Вашего приезда. Положимся на милость Божью! Послушайте, любимый, если какие-то платья Вам не понравятся, нужно сказать мне об этом сразу же, совершенно честно, чтобы я их не надевала, но это все будет, когда я Вас увижу. Заранее спасибо.

Любимый, у меня болит щиколотка, потому что мне недавно пришлось опрометью бежать в телефонную кабину, чтобы спасти Вашу телеграмму, которую я там непростительно забыла. Но я не хочу, чтобы Вы думали, что я стала какой-то калекой. Так что, уточняю, щиколотка не опухла, и я не хромаю. Послезавтра все пройдет, и моя щиколотка будет в совершенном порядке.