— О, как неудобно, что же делать? — виновато спросила несчастная, но Хлоя в это время уже встретилась глазами с толстячком, который незаметно подал знак, что клиентке можно доверять: вид у нее честный и наивный.
— Ну, время терпит, мадам, — сказала продавщица. — Договоримся на завтрашнее утро, — протянула она, будто обращаясь к младенцу. — Наш торговый дом открывается в девять часов. До свидания, мадам. Не беспокойтесь, я закрою.
Ариадна, опустив голову, вышла на улицу, перебирая мысленно покупки. Значит, два вечерних платья, одно из белого крепа, очень простое и расшитое золотом, модель «Юнона», как сказал Волькмаар, очень шикарное, высший класс. И еще два костюмчика, из полотна, белый с пиджачком типа спенсер и голубой с широким довольно-таки кардиганом, перламутровыми пуговицами, рукавами три четверти и жилетными карманами. Просто душка этот кардиган (она улыбнулась душке). Совершенно неотразимый и тот светло-серый фланелевый костюмчик, классический силуэт, очень стильный, с накладными карманами и английским воротником. Она в нем замечательно себя чувствовала. Модель «Кембридж», так сказала кретинка, на которой, кстати, он вполне неплохо смотрелся.
— Да, мой господин, я вам понравлюсь в этом «Кембридже».
Она остановилась, поняв внезапно, что расшитое золотом платье слишком декольтировано. У рыженькой манекенщицы, которая его показывала, грудь была открыта на три четверти, а когда девушка поворачивалась, одна грудь чуть не выскочила наружу. Она задумчиво брела вперед, понурив голову. Возле озера вновь остановилась, как громом пораженная: еще промах, да какой! Всего две примерки — это же просто безумие! Платье никогда хорошо не сидит на второй примерке!
— А еще безумие — согласиться, что заказы будут готовы только двадцать пятого, в этот день возвращается Соль, всяких недоделок всегда полно, и не останется времени ничего исправить. Если учесть, что я заберу их в субботу до полудня, останется только вторая половина дня, чтобы справиться с катастрофой, и еще неизвестно, открыты ли они в субботу после обеда, в любом случае они будут работать кое-как, и я получу сплошной ужас, и мне нечего будет надеть, когда он приедет, только всякое старье. И все это потому, что я робею перед этим жирным поросенком и его Хлоей. Да, точно, я всегда робею перед вульгарными людьми. И они оба так много говорили специально, чтобы меня запутать, и я на все отвечала «да», просто чтобы со всем этим покончить, чтобы уйти, чтобы не слышать больше «дорогая мадам». В глубине души я трусиха, совсем не приспособлена к жизни. Нет-нет, надо действовать, надо вернуться назад к поросенку. Что делать, надо бороться. Да, бороться за него, бороться за то, чтоб он считал меня элегантной. О, любовь моя, я так страдала, я не понимала, что произошло. Почему он так поздно дал телеграмму? Да, надо бороться. Но сначала нужно продумать, что сказать жирному поросенку, найти аргументы. Составить план сражения, написать краткое руководство, чтобы не мямлить, вот прямо в этом кафе и написать, а что делать.
Но, войдя в кафе, она тут же утратила всю смелость: на нее уставились несколько карточных игроков. Она развернулась, слишком сильно толкнула вертушку входной двери, которая вдогонку ударила ее по спине и вышвырнула на тротуар, и тут она заметила, что ей навстречу идет знакомая, с которой она дружила до того, как вышла замуж. Чтобы избежать встречи, она заскочила в писчебумажный магазин, где была вынуждена купить ручку, дабы оправдать свое там присутствие. К ней подошел маленький котенок, она почесала его, как полагается, сперва лобик, потом под подбородком, спросила, сколько ему, какой у него характер, потом поинтересовалась, как его зовут; звали его, увы, Барсик. Тема была приятная, котенок симпатичный: она обменялась с его хозяйкой опытом по поводу кошек, посоветовала давать сырую печенку, неисчерпаемый источник витаминов, погладила на прощанье котенка и вышла, улыбаясь.
— В общем-то, нет смысла писать никаких памяток, я просто скажу поросенку то, что хочу сказать, нужно лишь отрепетировать. В общем, надо попросить три примерки, близкие между собой по времени. В пятницу семнадцатого, во вторник двадцатого и в четверг двадцать третьего, нет, лучше в среду двадцать второго, чтобы остался запас времени, если они что-нибудь напортят. Нужно спокойно это потребовать, с уверенностью в голосе. Не говорить «мне хотелось бы», а сказать «я желаю», беспрекословным тоном. Месье, я желаю, чтоб было три примерки и чтобы все было готово в пятницу двадцать четвертого с утра. Что делать, придется солгать в целях необходимой самообороны. Сказать ему, что непредвиденные обстоятельства, форс-мажор, что мне нужно будет уехать уже в пятницу вечером, двадцать четвертого августа, то есть на день раньше, чем я собиралась. И поэтому мне абсолютно необходимо закончить все к утру пятницы. Нужно принять уверенную позу и смотреть поросенку прямо в глаза. И не соглашаться, что они пришлют все в Колоньи, я сама приеду в пятницу утром и заберу. Так, в пятницу утром я приеду, якобы чтобы в машине или в такси увезти все платья и костюмы, и воспользуюсь тем, что пришла в магазин, скажу им так, будто эта мысль только что внезапно пришла мне в голову, что хочу померить еще раз. Да, смелей! Они не смогут отказать. И тогда у меня вроде бы будет четвертая примерка. Предположим, на этой примерке я обнаружу, что есть еще недочеты, тогда я попрошу их исправить к вечеру пятницы, то есть через шесть часов. Если все равно будут недостатки, я вновь солгу, что уж тут делать, скажу им, что отложила поездку до вечера субботы, соответственно, они нанесут последний штрих и безупречные платья будут готовы в субботу утром или хотя бы в два часа. Вся прелесть этой истории с отъездом в пятницу вечером в том, что у меня появляются лишние двадцать четыре часа на всякие улучшения. Конечно, лгать нехорошо. Любимый, я лгу из-за вас.
Короче говоря, нужно держаться молодцом, не сдаваться ни под каким предлогом. Я в сильной позиции, потому что еще не заплатила задаток. Если поросенок не согласится на мои условия, я скажу ему, что аннулирую заказ, и тогда придется лететь в Париж самолетом и там ходить по самым шикарным бутикам готовой одежды, но ведь у меня фигура манекенщицы, могу себе позволить не так уж зависеть от поросенка. Да, вот еще что, нужно уменьшить декольте у золотого платья.
Перед дверью с балдахином, ведущей в модный дом, она остановилась, не решаясь войти. Видимо, она все-таки боится разговаривать с поставщиками, этими вульгарными людьми, которые вас не любят, которые вас осуждают. Нет, не хватает смелости встретиться лицом к лицу с этой улыбающейся, насквозь фальшивой бандой, с этим Волькмааром, считающим весьма изысканным называть ее «дорогая мадам», с накрашенными продавщицами, которые обсуждают вас за вашей спиной, с этой Хлоей, что строила из себя великосветскую даму, сверкая перстнем на мизинце, со всей этой плебейской толпой манекенщиц, которые изображали роковых княгинь, а сами, небось, консьержкины дочки. Лучше позвонить по телефону Появляется больше смелости, когда тебя не видят.
В кабине телефона-автомата она нацарапала основные фразы, которые должна сказать, на оборотной стороне закрытого конверта с иерусалимской маркой, это было очередное непрочитанное письмо от мужа. Ох, нужно их все-таки прочитать или хотя бы послать ему телеграмму, спасибо за такие интересные письма, читаю их и перечитываю, и все такое прочее. Ладно, хватит, она подумает об этом вечером. Прислонив конверт к стене перед собой, она набрала номер, чихнула, скривилась, услышав голос Хлои.
— Мадам, это говорит… — (Стыдно произнести «мадам Ариадна Дэм.) — Я только что к вам приходила. Звоню, чтобы сказать… — (Она наклонилась, чтобы поднять конверт с памяткой, который слетел, когда она чихнула, но ей не удалось.) — В общем, я скоро заеду. — (Нельзя говорить, что она звонит из автомата напротив.) — Я буду у вас через четверть часа.
Она резко бросила трубку, чтобы не слышать ответа, и отправилась бродить по маленьким улочкам неподалеку. На тринадцатой минуте она повернула назад, внезапно решившись и преисполнившись энергии. Смелей, в жизни чего-то может добиться только тот, кто презирает мнение других, кто сметает все преграды на своем пути. Да, нужно уметь требовать, сказала она себе, когда швейцар в галунах толкнул перед ней дверь. Но в надушенном салоне, озаренном приглушенным светом, она вдруг почувствовала несоразмерность своих двух просьб. Чтобы внутренне оправдаться и задобрить Волькмаара, она сказала прежде всего, что хочет другой костюм. Он склонился перед клиенткой в золоте.