5 Ирония с пренебреженьем О Гансе думала в ту ночь И приготовилась к сраженьям, Чтоб опустить в нем пыл на дно, Чтоб отразить его пометче… «Так странно: этот хищный кречет — Друг голубя. Что близит их? Как мог доверить мой жених Меня такому павиану? Здесь искус, умысел. Ну что ж, Я с Гансом осторожней стану: Посмотрим, Ганс, что ты возьмешь? Но он противен мне. С ним вовсе Я не хотела б больше встреч. О, как отвратен блекло-овсий Взгляд Ганса, сахаринья речь И вся его повадка кошья, Его заданье облапошья Доверье Юрия, весь он — Нелепый и тягучий сон!.. Но избегать его — пожалуй, Он возомнит, что за себя Я не ручаюсь: он ведь шалый, Хотя летами обветшалый… Нет, надо Юре пособя В его желаньи, дать отпорный Урок доценту, чтоб он знал, Какой характер мой упорный, И одостоить тем финал». 6 Пять дней спустя, совсем нежданно, Приехал Юрий, заболев В дороге от мечты тосканной По «лучшей из живущих дев»… Ему Ирония подробно Все рассказала. Светолобно Профессор слушал, хохоча. Хотел он Гансу сгоряча Сказать, что вовсе не по-дружьи Тот поступал, во всеоружьи Своих соблазнов; но потом Махнул рукой и сел за том Труда «О шаткости морали И ненадежности друзей», Невесте посвятив своей. Но этот труд друзья украли…

Eesti-Toila

1928 г. Март

Мальва льда

1 Кто эта слезная тоскунья? Кто эта дева, мальва льда? Как ей идет горжетка кунья И шлем тонов «pastilles valda»… Блистальна глаз шатенки прорезь, Сверкальны стальные коньки, Когда в фигурах разузорясь, Она стремглавит вдоль реки. Глаза, коньки и лед — все стально, Студено, хрустко и блистально. Но кто ж она? но кто ж она? Омальвенная конькобежка? Японка? полька? иль норвежка? Ах, чья невеста? чья жена? Ничья жена, ничья невеста, Корнета русского вдова, Погибшего у Бухареста Назад, пожалуй, года два, В дни социального протеста. Сама не ведая — зачем, Она бежала за границу И обреклась мытарствам всем, Присущим беженцам. Страницу Пустую жизни дневника Тоской бесправья испещрила, И рожа жизни, как горилла, Ей глянула в лицо. Тоска Тягучая ее объяла… О, было много, стало мало Беспечных и сердечных дней. Старушка-мать больная с ней, Отец, измайловский полковник, И брата старшего вдова С девизом в жизни: «Трын-трава» И «каждый ухажер — любовник»… «О, Гриппе легче жить, чем мне, — Над ней задумывалась Липа, — Она не видит слез и всхлипа И видит лишь фонарь в луне… Ей не дано в луне планету Почувствовать, ей не дано… Ее игривому лорнету Все одинаково равно, Будь то луна иль Кордильеры… И если это не форшмак, Не розы и не гондольеры, Какой бы ты там ни был маг, Ты сердцем Гриппы не омагишь И перед нею в лужу „лягешь“ И легши, в слезах „потекёшь“…» 2 Читатель! Кстати: где найдешь Такую ты интеллигентку, Окончившую институт, Чтоб грамотной была! На стенку Не лезь, обиженная: тут Преувеличенного мало… Не ты одна, поверь, ломала, Коверкая, родной язык… Предслышу я злорадный зык Своих критических кретинов, Что я не меньше Гриппы сам Повинен в этой ломке… Гам Их пустозвончатый откинув, Им в назиданье преподам Урок: не лаять скверной моськой На величавого слона. Послушай, критика! Ты брось-ка Вести себя, как девка Фроська: По существу соль солона!.. И как атласист лоский лацкан И аморальна «фея тьмы», Так критика всегда дурацка: Над этим думали ведь мы… О, «девка Фроська»! Просто здесь-ка Ты символ критики шальной. Продумай термин мой и взвесь-ка Его значенье, шут хмельной. Попутно критике дав бокса, От темы сильно я отвлекся, И, Липу с Гриппой позабыв, Впал в свой излюбленный мотив. Мне в оправданье то, что силе Моей мешали эти тли: О, как они мне насолили! Как оскорбляли! Поносили! И довели бы до петли, — До смерти, — если б дерзновенен И смел я не был, как орел. Убил же Надсона Буренин, Безвременно в могилу свел… Я не был никогда поклонник Стереотипного нытья И сладковатого питья, Что горестный односторонник, «Студенческий поручик» вам, Сородичи, давал! Но сам, Как человек кристально честный, Бездарный Надсон был, и я Разгневан травлей неуместной Нововременского враля.