1923 г.

Привилегия культуры

Пусть привилегией культуры Пребудут впредь все кутежи… Пусть дураки и с ними дуры Утонут в море пьяной лжи. Пусть в диком пьянстве и разврате Найдут себе купельный жбан Цивилизованные рати Леса клеймящих горожан. Пусть сохлый, чахлый мозг иссушат Вконец в усладах городских, Пусть городом себя задушат — Презренные! Что мне до них! До революции великой, Во время, после и всегда — Они живут толпой безликой, Они живут ордою дикой Без святости и без стыда. Я объявил войну культуре, И городу, и кабаку. Я ухожу в свои лазури, В свою священную тоску. О перевоспитаньи мира, О перелюденьи людей Бряцай, бичующая лира! Растрелься, вешний соловей! Я ухожу в Природу удить И, удя, мыслить с торжеством, Людей мечтая перелюдить, Земным их сделав божеством!

1923 г.

Будь справедлив!

Мир с каждым днем живет убоже, Культура с каждым днем гнилей. К тебе взываю я, о Боже: Своих избранников жалей! Всеудушающие газы Живому уготовил зверь. Клеймом карающей проказы Ты порази его теперь! Пусть уничтожит зверь двуногий Себе подобного, но тех, Кто с ним не на одной дороге, Кто создан для иных утех, Того, Великий Бог, помилуй, В нем зверское очеловечь, И, растворясь в природе милой, Он станет каждый лист беречь.

1923 г.

Осенний рейс

1 Мечты о дальнем чуждом юге… Прощай, осенний ряд щетин: Под музыку уходит «Rugen» Из бухты ревельской в Штеттин. Живем мы в опытовом веке, В переоценочном, и вот — Взамен кабин, на zwischen-deck'e Дано нам плыть по глади вод… Пусть в первом классе спекулянты, Пусть эмигранты во втором, — Для нас же места нет: таланты Пусть в трюме грязном и сыром… На наше счастье лейтенанты Под старость любят строить дом, Меняя шаткую стихию На неподвижный материк, — И вот за взятку я проник В отдельную каюту, Тию Щебечет, как веселый чиж И кувыркается, как мышь… Она довольна и иронит: «Мы — как банкиры, как дельцы, Почтеннейшие подлецы… Скажи, нас здесь никто не тронет?» Я твердо отвечаю: «Нет», И мы, смеясь, идем в буфет. Садимся к столику и в карту Мы погружаем аппетит. В мечтах скользят сквозь дымку Tartu И Tal1inn с Rakvere. Петит Под аппетитным прейс-курантом Смущает что-то нас: «В буфет Вступая, предъявлять билет». В переговоры с лейтенантом Вступаю я опять, и нам В каюту есть дают: скотам И zwischen-deck'цам к спекулянтам Вход воспрещен: ведь люди там, А мы лишь выползки из трюма… На море смотрим мы угрюмо, Сосредоточенно жуем, Вдруг разражаясь иронизой Над веком, денежным подлизой, И символически плюем В лицо разнузданного века, Оскотившего человека!.. 2 Октябрьский полдень. Полный штиль. При двадцатиузловом ходе Плывем на белом пароходе. Направо Готланд. Острый шпиль Над старой киркой. Крылья мельниц И Висби, Висби вдалеке!.. По палубе несется кельнер С бутылкой Rheingold'a в руке. За пароходом вьются чайки, Ловя бросаемый им хлеб, И некоторые всезнайки Уж знают (хоть узнать им где б?), Что «гений Игорь-Северянин, В Штеттин плывущий, нa борту». Все смотрят: где он? Вот крестьянин, Вот финн с сигарою во рту, Вот златозубая банкирша, Что с вершей смешивает виршу, Вот клетчатый и бритый бритт. Где я — никто не говорит, А только ищет. Я же в куртке Своей рыбачьей, воротник Подняв, стремлю чрез борт окурки, Обдумывая свой дневник. Луч солнца матово-опалов, И дым из труб, что льнет к волне, На фоне солнца, в пелене Из бронзы. «RЬ gen» без причалов Идет на Сванемюнде. В шесть Утра войдем мы в Одер: есть Еще нам время для прогулок По палубам. Как дико гулок Басящий «RЬ gen»'a гудок! Лунеет ночь. За дальним Висби Темнеет берега клочок: Уж не Миррэлия ль? Ах, в высь бы Подняться чайкой — обозреть Окрестности: так грустно ведь Без сказочной страны на свете!.. Вот шведы расставляют сети. Повисли шлюпок паруса. Я различаю голоса. Лунеет ночь. И на востоке Броженье света и теней. И ночь почти уж на истеке. Жена устала. Нежно к ней Я обращаюсь, и в каюту Уходим мы, спустя минуту.