В былые дни луна была Скиталицей-кометой. С беспечной вольностью плыла От света и до света. Страна цветов, она цвела, Вся листьями одета. Там жили семьи, племена Таинственных растений, Им богом мысль была дана И произвол движений; И шла меж царствами война, Бессменный ряд сражений. Трава глушила злобный лес, Деревья мяли траву, Душитель-плющ на пальму лез, Шли ветви на облаву… И ночью пред лицом небес Шумели все про славу. И в день заветный, в мире том (Конечно, словом божьим) Возрос цветок — смешной стеблем, На братьев непохожим. И, чуждый браням, жил он сном, Всегда мечтой тревожим. Он грезил о ином цветке, Во всем себе подобном, Что дремлет, дышит — вдалеке, На берегу несходном, И видит свой двойник в реке, С предчувствием бесплодным. И в эти дни вошла луна В тот мир, где солнце властно, И песнь планет была слышна Хвалой единогласной, Но с ней, как чуждая струна, Сливался зов неясный. Да! кто-то звал! да, кто-то смел Нарушить хор предвечный! Пел о тщете великих дел, О жажде бесконечной; Роптал, что всем мечтам предел Так близко — пояс млечный! Да! кто-то звал! да, кто-то пел С томленьем постоянства! И на цветке в ответ горел Узор его убранства. И вдруг, нарушив тяжесть тел, Он ринулся в пространство. Тянулся он, и рос, и рос, Качаясь в темных безднах… Доныне отблеск вольных грез Дрожит в пучинах звездных. А братья жили шумом гроз — Забытых, бесполезных. И вдруг, ему в ответ, — вдали Другой качнулся стебель. Кто звал его, — цветок с земли, — Повис, — в пучине ль, в небе ль? И две мечты свой путь нашли: Сплелся со стеблем стебель! Восторгом пламенным дана Победа — связи тленной. Стеблем цветка укреплена, Луна осталась пленной. И с этих пор до нас — она Наш спутник неизменный. Цветы истлели в должный миг, В веках, давно пройденных, — Но жив тот свет, что раз возник В мирах соединенных. И озаряет лунный лик Безумных и влюбленных.

17 июля 1900

Замкнутые

Сатирическая поэма

I Я год провел в старинном и суровом, Безвестном Городе. От мира оградясь, Он не хотел дышать ничем живым и новым. Почти порвав с шумящим миром связь. Он жил былым, своим воспоминаньем, Перебирая в грезах быль и сны, И весь казался обветшалым зданьем, Каким-то сказочным преданьем О днях далекой старины. Казалось мне: он замкнут безнадежно. Давила с севера отвесная скала, Купая груди в облачном просторе, С востока грань песков, пустыня, стерегла. А с двух сторон распростиралось море, Безлюдно, беспощадно, безнадежно. На пристани не раз, глаза с тоской прилежной В узоры волн колеблемых вперив, Следил я, как вставал торжественный прилив, Как облака неслись — вперед и мимо, мимо… Но не было вдали ни паруса, ни дыма — Никто не плыл к забытым берегам… Лишь абрис острова порой мелькал мне там, Где явственно заря, когда без солнца светит, Границу кругозора метит, Но гасло все в лучах, мне памятно едва, Все в благостный простор вбирала синева, И снова мир был замкнут безнадежно. Весь Город был овеян тайной лет. Он был угрюм и дряхл, но горд и строен. На узких улицах дрожал ослабший свет, И каждый резкий звук казался там утроен. В проходах темных, полных тишины, Неслышно прятались пристанища торговли; Углами острыми нарушив ход стены, Кончали дом краснеющие кровли; Виднелись с улицы в готическую дверь Огромные и сумрачные сени, Где вечно нежились сырые тени… И затворялся вход, ворча, как зверь. Из серых камней выведены строго, Являли церкви мощь свободных сил. В них дух столетий смело воплотил И веру в гений свой, и веру в бога. Передавался труд к потомкам от отца, Но каждый камень, взвешен и размерен, Ложился в свой черед по замыслу творца. И линий общий строй был строг и верен, И каждый малый свод продуман до конца. В стремленьи ввысь, величественно смелом, Вершилось здание свободным острием, И было конченным, и было целым, Спокойно замкнутым в себе самом. В музеях запертых, в торжественном покое, Хранились бережно останки старины: Одежды, утвари, оружие былое, Трофеи победительной войны — То кормы лодок дерзких мореходов, То кубки с обликом суровых лиц, Знамена покорявшихся народов Да клювы неизвестных птиц. И все в себе былую жизнь таило, Иных столетий пламенную дрожь. Как в ветер верило истлевшее ветрило! Как жаждал мощных рук еще сверкавший нож!.. А все кругом пустынно-глухо было.