Я молил, чтобы только раз Единственная моя Тихим светом бесценных глаз Озарила мой лучший час. Я молил, чтоб идти вдвоём Сквозь полуночный окоём В убелённые вьюгой края В совершенном царстве моём. Не услышал мольбу никто. Плотным мраком всё залито… Так карай же судьбу за то, Что утрачена ось бытия.

Путь в "совершенное царство" оказывался невозможен без ее лица, ее светящихся глаз, без нее, казалось, утрачивалась сама "ось бытия".

Г. С. Русакова. 1960–е

О Галине Русаковой и Юрии Попове [71], двух действующих лицах поэмы "Дуггур" нам мало что известно. Мы даже не знаем, сделался ли Попов удачливым соперником Андреева. Но именно этот "треугольник" первой любви — главное переживание на "темных" и "светлых" кругах юности поэта. Первая и неразделенная любовь толкала на извилистые, мучительные тропы, заставляла переживать отчаянный "час восстанья, тьмы и гнева".

5. Юрий Попов

Одноклассника Юрия Попова Андреев называет темным другом ненастной молодости. Попов был единственным спутником и поверенным его тогдашних плутаний.

Я любил тебя горчайшею из дружб за то, Что никто ещё не понял наших душ — никто. Эти мутные ночные небеса, ветра, Диски желтых циферблатов в три часа утра, Нелюдимые капели, гуд перил, мосты, — Эту музыку апреля так любил лишь ты.

Их дружбу сделала теснее, но напряженно запутала общая несчастливая любовь. Они оказались соперниками, и оба были отвергнуты.

И вот, святое имя юное, Намёком произнесено, Зашелестело птицей лунною, С тех пор — одно… всегда одно. По вечерам — друзьями ясными, О первой тайне говоря, Мы шли кварталами ненастными От фонаря — до фонаря; Устав стремиться в невозможное И чувством выспренним гореть, Делили поровну пирожные, Собрав по всем карманам медь. О Канте, Шиллере, Копернике Речь за звеном плела звено… Мы забывали, что соперники, Что нам врагами быть дано; О том, что сон нерассказуемый Таим, друг с другом не деля… Про узел тот неразвязуемый, Что нас задушит, как петля.

В задуманном "безумном бунте" Андреев с упорством хотел идти до конца, не считаясь ни с чем и ни с кем. Попова он невольно увлекал за собой, так ему казалось.

Только смертная крепнет злоба. Только мысль о тебе, дрожа, Хлещет разум бичом озноба, Сладострастием мятежа. Долг осмеян. Завет — поруган. Стихли плачущие голоса, И последний, кто был мне другом, Отошел, опустив глаза. Лже — апостолом и лже — магом, Окружён пугливой молвой, Прохожу размеренным шагом С гордо поднятой головой. Брезжит день на глухом изгибе. Время — третьему петуху. Вейся ж, вейся, тропа, в погибель, К непрощающемуся греху.

Тогда, в ненастной молодости, Юрий Попов начал пить, потом спиваться. Он стал художником, но каким, как складывалась его судьба, — неизвестно. К тому, что сказано о нем в стихах Даниила Андреева, добавить можно немногое.

В самом начале войны Попов в подпитии полез на крышу тушить зажигалки и сорвался. В его гибели Даниил винил и себя. Почему? Вряд ли кто-нибудь сможет ответить. То ли он считал ответственным себя за то, что друг стал спиваться, часто даже казался похожим на одержимого бесами? Или речь идет о неведомом нам поступке? Чуткие совестливые люди всегда ощущают неясную вину, когда погибают близкие. Он переживал эту вину мучительно, никогда о ней не забывал:

И камень зыбких лестниц мрака Шатнулся под твоей ногой: Ты канул — и не будет знака Из рвов, затянутых пургой. Лишь иногда, пронзив ознобом, Казня позором жизнь мою, Мелькнёт мне встреча — там, за гробом, В непредугаданном краю.

Андреев считал себя недостаточно наделенным способностью к раскаянию. Писал об этом жене из тюрьмы, когда та заметила, что он мучает себя тем, что от него не зависит, что он напрасно не пытается "забыть тропинок", закручивавших его юность… [72]"Я нахожу, напротив, что одарен этой способностью в весьма недостаточной степени, — возражал он. — Ты, кажется, думаешь, что я "постоянно" (как ты выражаешься) мучаю себя подобными настроениями.

О, нет: я их испытываю гораздо реже и поверхностнее, чем было бы нужно. Требуется немалое мужество, чтобы не поддаваться соблазну — заглушить, отвлечь себя, скользнуть мимо, "обойти стороной", как говорил Пэр Гюнт. Я вообще считаю, что человек, если он хочет быть глубоким, и в особенности мужчина, не должен прятаться ни от каких переживаний, сколь бы мучительны и тягостны они ни были. Наоборот, он должен стремиться пройти сквозь них до конца. А концом может быть только полное развязывание данного кармического узла, — хотя бы за порогом смерти. Например, у меня есть на памяти одна большая, очень серьезная вина перед покойным Ю. Поповым. Здесь она развязана не была, и теперь, поскольку его уже нет в живых, так и останется — чтобы развязаться — не знаю где, когда и как. Но пока она не развязана, острое, жгучее чувство этой вины будет во мне жить, хотя, разумеется, случаются целые дни, когда я ни разу даже не вспомню об этом. А не вспоминаю — по легкомыслию, тупости сердца, по недостатку глубины" [73].

вернуться

71

Попов Юрий Михайлович (1906–1941) — художник.

вернуться

72

Письмо Д. Л. Андрееву 24 июня 1956.

вернуться

73

Письмо А. А. Андреевой 2 июля 1956.