Все привыкли к стройности Брюсовских книг. Но «Зеркало теней» построено с какой-то особенно изящной силой. Четырнадцать его небольших отделов с названиями, взятыми из старинных и старых поэтов, присоединяются один к другому с художественной непринужденностью, подобно той, с которой природа растит сталактиты, и в каждом отделе есть страницы, над которыми останавливаешься с изумлением и благодарностью. В простоте, в художественной решительности, в прямоте подхода к миру вещей и миру чувств Валерий Брюсов достигает небывалой высоты (Городецкий С. Зеркало теней // Речь. 1912. 2 апр. № 89).

Несмотря на то, что Валерий Брюсов был одним из первых русских символистов, он сохранил во всей полноте свое значение и до наших дней, по-своему, но глубоко отзываясь на все, что волновало общество последние десятилетия. <…> Полное обладание техникой делает мэтра русского стиха. Его можно не любить, но читать и даже изучать его должно (Гумилев Н. В. Брюсов. «Зеркало теней» // Гиперборей. 1912. № 1. С. 27).

Есть у Брюсова несколько стихотворений исключительно грустных, в которых он будто снимает маску, сходит с пьедестала и на миг становится самим собой. Это, пожалуй, лучшие стихи поэта, те, в которых его природный дар сказывается вполне. Составитель московского сборника <Игорь Поступальский> по-своему был прав, не включив их. Ему нужен был Брюсов-триумфатор, от избытка переполненный восторгом души, пришедший к коммунизму. Но очень возможно, что только эти стихи и «пройдут веков завистливую даль»:

Цветок засохший, душа моя? Мы снова двое — ты и я. Морская рыба на песке, Рот открыт в предсмертной тоске. Возможнобиться, нельзя дышать… Над тихим морем — благодать. Над тихим морем — пустота: Ни дыма, ни паруса, ни креста. Солнечный свет отражает волна, Солнечный луч недостигает дна. Солнечный свет беспощаден и жгуч… Не было, нет, и не будет туч. Беспощаден и жгуч под солнцем песок. Рыбе томиться недолгий срок. Цветок засохший, душа моя! Мы снова двое – ты и я.

Мне кажется, это одно из прекраснейших стихотворений за последние десятилетия. На торжественно-ликующего обычного Брюсова оно бросает странный и безжалостный свет (Адамович Г. Избранный Брюсов // Последние новости. Париж, 1933. 7 дек. № 4642).

Лучший сборник Брюсова не «Риму и миру», даровавший ему почет и власть, не «Венок», увенчавший его славу, и не «Все напевы», слагая которые он в этой славе пребывал. Лучший сборник его «Зеркало теней» <…> В этой книге напечатано было едва ли не лучшее его стихотворение (1910 года):

Цветок засохший, душа моя! Мы снова двое – ты и я. Морская рыба на песке, Рот открыт в предсмертной тоске…

Ничего никогда не было им сказано грустней и тише (Вейдле В. Брюсов через много лет // Мочульский К. Валерий Брюсов. Париж, 1962. С. 11, 12).

ПЕСНЬ О ЧЕПУХЕ

(Из пародий)

Цветокзасохший, душа моя!

Мы снова двое — ты и я…

В. Брюсов. Песнь о смерти.

(Аполлон. № 4)

Сапоги всмятку — душа моя. Идиотом-поэтомсделался я. Сидит лягушка на берегу, Рот открыт, а сама — ни гу-гу. Что ни настрочу — нельзя читать, На всем чепухи лежит печать. В стихах сумбур и пустота. Над тихим морем ищу креста. На колокольне вижу корабли, Солнце проникло до пупа земли. Жжет беспощадно лучами сейпуп. Я, поэт-декадент, утомительно глуп. У меня в голове не мозги, а песок. Но лягушка заквакает — дайте лишь срок. Вместе с лягушкой открыл я рот, И запоет вновь поэт-идиот. «Аполлона» страницы открыты всегда Для рифмованных строк, где царит ерунда, И в «Аполлоне» — бессмысленно-горд — Еще раз я побью ахинеи рекорд.

Мордарий Безвкусов

(Граф Алексис Жасминов [В. Буренин]. Литературная атлетика // Новое время. 1911. 29 апр. № 12617).

Из признанных поэтов — первенство Брюсову. Новая его книга «Зеркало теней» говорит о том, что его спокойный, мудрый и трезвый полдень перевалил на вторую половину. Еще нет бледных и мертвенных сумеречных теней, но минули радостные и буйные вспышки утра. Стих мужественен, упруг, как сталь, и точно чудится в нем холодноватый и темный блеск стали… (Измайлов А. По садам российской поэзии // Биржевые ведомости. 1912. 21 авг. № 13101).

«ЗЕРКАЛО ТЕНЕЙ» В КРИВОМ ЗЕРКАЛЕ

Внимая шорохам немолчных волн, Парчой и порохом гружу свой челн. Он скрыт под ярусом нависших глыб; Белеет парусом, пугает рыб… О, пусть затучены и высь, и даль! Мои уключины блестят, как сталь! С мятежной бандою, мятежный граф, Я — контрабандою свой тешу нрав! Пусть служит Истине моя родня, Рецепт: «склонись к стене» — не для меня! Мой шарф из гарусов. «Он мягок?» — Ша! Грубее паруса моя душа! Рабами рослыми мой сдвинут челн: Срываю веслами бутоны волн. «Эй, кормчий, пристальней гляди вперед! Чуждайся пристаней, не спи, илот! Кровавым светочем осветь корму; Уютней это, чем камин в дому!» Играя с рифмою, я дик, как сарт; Швыряй в обрыв мою поэму, бард! Пусть с тихим шорохом на дно, в кусты, Шуршащим ворохом летят листы!!! – «Дай рифму к "лирике", не из кургузых!» – «Изволь: чигирики [187]на кукурузах!» вернуться

187

Чигирь – простейший водоподъемный механизм для поливки садов, огородов и полей.