(истинно истинно истинно истинно истинно истинно вниз) Вот и пора мне прыгать. Я стою на краю трамплина И, вытянув кончик носа, заглядываю вниз. Неужели бассейн такой маленький? Лучше не прыгать, а то покалечусь. Трясусь и пячусь назад. Ноги касаются мягкого — Трамплин тает словно мороженое, Вверх тормашками падаю вниз. Как все обернулось. Лучше бы прыгнул. Вот и стена из бетона – перед глазами. Довольно. Пора просыпаться, думаю я во сне Я уже умер целых четыре раза. Если я не проснусь, моему телу – конец. На раз-два-три я открываю глаза. На потолке – огромная тень человека. Заносит кривую саблю Надо мной. Я убит! Закрываю глаза. Дюны под небом в тучах. Нет никого. И меня тоже нет. Сильный ветер Поднимает в танце песчинки. Ой, в песке что-то есть. Тряпка? Нет, это рубашка. Рубашка белого цвета, С итальянским воротником. У второй пуговицы – пятно от кетчупа. Виднеется лицо сквозь песок. Это был Мэтью? Площадь Сокаро в Мехико. Развеваются флаги Мексики. Идет демонстрация. К речам на испанском Добавляется хор. «Ла бамба». Поют вразнобой, в голосе – паника. Возносят к небу глаза, полные слез. Кто-то умер. Это траурный митинг. А где же я? Из-под монастырского свода На митинг взираю. Звон колоколов. Он напоминает мне, Что умер – я. Сижу на каменной лестнице. Перед входом в музей Метрополитен. Вокруг ни души. Но я бормочу кому-то без остановки. Если так, то умру насовсем. Все равно потом мне родиться заново, Чтобы опять умереть. Я ничего не боюсь. И, правда, не страшно. Голос грохочущих земных глубин. Какой глупый блеф. Да, мне не страшно, Зевая, бросаю я. Нет ответа. Что-то должно случиться. Внезапно, без предупреждения. Я готов ко всему, Но ничего не происходит. Прислушиваюсь – тишина. Наконец-то все кончилось. Я кричу и поднимаюсь. Перед глазами расстрельный отряд, С ружьями наперевес. Давай всё переделаем. Вернемся назад, Умоляю я. И вот я – на прежней лестнице. Еще раз проверяю, что может случиться. Тщательнее, чем раньше. Смотрю вперед и назад, влево и вправо И встаю, ничего не сказав. Я спускаюсь по лестнице. Что происходит? Чем ниже спускаюсь, тем сложнее дышать. Дотрагиваюсь до шеи — Обвита толстой веревкой. И в следующий момент Веревка натянута и звенит. Взмываю в воздух. Помогите! Хочу закричать, но голоса нет. Как маятник, Мэтью болтается С веревкой на шее. Сверху смотрит на Мэтью, Лежащего на кровати. Висельник Мэтью и Мэтью, что на кровати, Кто из них я? Двое Мэтью бросают жребий. Выиграл Мэтью с кровати. Висельник Мэтью исчез.

Я смотрю на знакомый белый потолок и лампу. Похоже, мне все-таки удалось вернуться в свою комнату.

Мэтью, ты жив? Я лежу, а Микаинайт стоит у меня на животе. Тогда я увидел Микаинайта в первый раз. Он был похож на тень в тумане.

– Мэтью, ты что, коньки отбросил?

– Нет, наверное, жив пока.

– Отлично. А то, если ты сдохнешь, и мне некуда будет податься, – сказал Микаинайт и исчез в моем теле.

Я умирал три дня. Если бы не Микаинайт, то я бы продолжал умирать и неделю, и месяц. Он вытягивал меня из снов, поэтому мне хватило десяти смертей.

В тот день я и вправду воскрес. Чтобы убедиться, что я действительно жив, мне хотелось поговорить с кем-нибудь. Тело пока еще мне не подчинялось. Наверное, потому, что двое суток я совсем ничего не ел. Хотел позвать кого-нибудь, но голоса не было. В этот момент дверь открылась, и комната наполнилась сладким запахом. Дыня. Ко мне пришла дыня.

– Мэтью, как ты? Дыню поешь?

Это была Пенелопа. Тяжело дыша, я высунул язык, торопя ее скорее дать мне поесть. Она покормила меня с ложечки медовой дыней, разрезанной на две половинки. Сладкий сок впитывался в пересохшую губку. В мгновение ока я слопал дыню, вывернул кожуру и вцепился передними зубами в зеленую мякоть. Я чувствовал, как ко мне приходит потерянное ощущение вкуса. Четкость зрения еще не вернулась: пока я видел все, как в тумане. Наверное, поэтому казалось, что тело Пенелопы окутано дымкой.

Я совсем отощал и стал плоским, как стол. Пенелопа легла, накрыв меня своим телом. Ей было шестнадцать. Фея оказалась тяжеленькой. От ложбинки между ее грудей исходил слабый аромат ландыша и сливочного масла. Когда она шевелилась, к этому аромату добавлялся запах лимонных корочек. Она касалась моих разгоряченных щек своими холодными, как мрамор, немного влажными щеками, и я чувствовал запах омлета. Из этих ароматов складывался запах тела Пенелопы. «Так вот как пахнет женщина», – восторженно подумал я, и радостная улыбка не сходила с моего лица.

После этого случая я стал приходить к ней в гости со своей подушкой. Я нарочно забывал ее, а на следующее утро Пенелопа возвращала ее мне. Так я взял себе за правило каждый день собирать запахи Пенелопы. Ее аромат был для меня эликсиром жизни. На карманные деньги я купил дорогую пуховую подушку и оставлял ее у Пенелопы, беря взамен ее подушку. Конечно, у меня и в мыслях не было украсть ее белье. Потому что я знал: ничто не может вечно хранить запах тела.

Когда воспаление легких прошло и я опять приступил к работе ребенком напрокат, мне показалось, я понял мамины слова. Я перестал считать жизнь взаимным обманом. Мой комплекс неполноценности по отношению к Пенелопе исчез, и я превратился в более способного играющего ребенка.

Теперь я перестал угождать клиентам, как делал раньше, а начал получать удовольствие от наблюдений за ними. Гораздо интереснее придумывать, как лучше поиграть вместе с клиентом, чем мучиться тем, как его обрадовать. Мне снова открылось то, что я делал в семь-восемь лет естественно и не напрягаясь.