IVПапское барокко Склонив умильно выи Над кровлею крутой, Позируют святые, Раскинув плащ фатой. А под фронтоном крыши Средь ровных желобков Спит в раковинах ниши Ряд томных стариков. Волнуясь, стынут складки, Тела — сплошной потоп, А руки их так сладки, Как каменный сироп. Античные колонны, Втисненные в фасад, Напрасно убежденно О строгости кричат: Вокруг струится пламя Волнистых завитков,— Вот — пояс словно знамя, Вот — чуб из мотыльков… Среди любой прогулки, Вдоль улиц бросив взгляд, Ты в каждом переулке Найдешь такой фасад. Профан! Прищурив око, Ужель ты скажешь: «гиль!» Се папского барокко Наивно-пышный стиль. 1924 Рим

В гостинице «Пьемонт» *

(Из эмигрантского альбома)

I В гостинице «Пьемонт» средь уличного гула Сидишь по вечерам, как воробей в дупле.      Кровать, комод, два стула      И лампа на столе. Нажмешь тугой звонок, служитель с маской Данте Приносит кипяток, подняв надменно бровь.      В душе гудит andante,      Но чай, увы, — морковь. На письменном столе разрытых писем знаки, Все непреложнее итоги суеты:      Приятели — собаки,      Издатели — скоты. И дружба, и любовь, и самый мир не пуф ли? За стенами блестит намокшая панель…      Снимаю тихо туфли      И бухаюсь в постель. II Хозяйка, честная и строгая матрона, Скосив глаза на вздувшееся лоно, Сидит перед конторкой целый день, Как отдыхающий торжественный тюлень. Я для нее — один из тех господ, Которым подают по воскресеньям счет: Простой синьор с потертым чемоданом, Питающийся хлебом и бананом. О глупая! Пройдет, примерно, год, И на твоей гостинице блеснет: «Здесь проживал…»Нелепая мечта,— Наверно, не напишут ни черта. III За стеной по ночам неизвестный бандит С незнакомым сопрано бубнит и бубнит: «Ты змея! Ты лукавая, хитрая дрянь…» А она отвечает, зевая: «Отстань». «Завтра утром, ей-Богу, с тобой разведусь». А она отвечает: «Дурак! Не боюсь!» О Мадонна… От злости свиваясь волчком, Так и бросил бы в тонкую дверь башмаком,— Но нельзя: европейский обычай так строг, Позовут полицейских, посадят в острог… Я наутро, как мышь, проскользнул в коридор, Рядом скрипнула дверь, я уставил свой взор: Он расчесан до пят, и покорен, и мил, Не спускал с нее глаз, как влюбленный мандрил. А она, улыбаясь, покорная лань,— Положила на грудь ему нежную длань. 1924, февраль Рим

На окраине *

Дома-шкатулки — стильные комоды Бездарно врезались в кудрявый сон холмов. Все гуще человеческие всходы, Все больше надо улиц и домов…             Грохочут повозки,             Трясется кирпич             И щелкают доски,             И хлопает бич.             Двуногие пчелы             В известке густой             Над балкой тяжелой             Хлопочут толпой.             Слепыми рядами             Встают этажи…             И роща, как в яме,             Грустит у межи:             Мохнатые ветки,             Зеленая тьма…             Над ними, как клетки,             Дома и дома.             А овцы волною             Застыли вокруг,—             Им роща от зною             Единственный друг…             Пастух молчаливый             В овечьем руне             Глазеет лениво             У пня в стороне.             Сталь взвыла, как Каин…             Асфальт зачадил.             Рим тихих окраин             Навеки почил. Лишь вдоль опушки вод вспененных лента Бежит, как встарь, таясь в седой траве, Да мирта чахлая над грудою цемента Упорно тянется к блаженной синеве. 1924 Рим

Дитя *

Двор — уютная клетушка. У узорчатой ограды Два цветущих олеандра Разгораются костром… А над ними прорубь неба Тускло мреет в белом зное, Как дымящаяся чаша, Как поблекший василек. Словно зонт пыльно-зеленый, Пальма дворик осенила. Ствол гигантским ананасом Оседает над землей. На листе узорно-гибком Осы строят шапкой соты, Солнце лавой раскаленной Режет сонные глаза. вернутьсявернутьсявернуться