Что Истина? Трепетный факел свободной души, Исканья тоскующим сердцем пути для незрячих… В пустые поля он бежал в предрассветной тиши, И ветер развеял всю горечь призывов горячих. Толстой! Это имя сегодня так гордо звучит. Как имя Платона, как светлое имя Сократа — Для всех на земле — итальянец он, немец иль бритт — Прекрасное имя Толстого желанно и свято. И если сегодня у мирных чужих очагов Все русское стало как символ звериного быта,— У родины духа, — бескрайняя ширь берегов И Муза Толстого вовеки не будет забыта… Толстой! Это имя сегодня так свято звучит. Усталость над миром раскинула саван суровый… Нет в мире иного пути: Любовь победит! И Истина встанет из гроба и сбросит оковы. Как путники в бурю, на темном чужом корабле Плывем мы в тумане… Ни вести, ни зова… Сегодня мы все на далекой, родимой земле — У тихой могилы Толстого… <1920>

Памяти А. Блока *

В аду томился серафим. Кровавый свод висел над ним… Чтоб боль отчаянья унять, Он ад пытался оправдать. Но странно: темная хвала Кипела гневом, как хула… Он смолк. На сломанном крыле Дрожали тени в дымной мгле. У врат — безжалостный дракон. Мечта — распята, воля — сон… Неспетых песен скорбный рой Поник над арфою немой. Уснул… На кроткое чело Сиянье светлое легло. Все громче плач, все злей разгул…                                          Уснул… <1921>

Е. А. Полевицкой *

Так долог путь: ни вехи, ни приюта… Ушли в века дни русского уюта, Бессмысленно ревет, смывая жизнь, гроза. И вновь к былому тянутся глаза. В чужом театре — остров русской речи. Недвижно замерли склонившиеся плечи. И над рядами реет грустный сон О русской девушке тургеневских времен. Она — предчувствие позорной нашей были… Не ей ли там сквозь сердце меч пронзили? И не она ли — мать, жена, сестра — Горит-трепещет в красной мгле костра? Благословен Ваш нежный образ Лизы! Ее души волнующие ризы Коснулись нас в час ночи грозовой Надеждою нетленной и живой. <1921>

Галоши счастья *

Посвящается тем, кто мечтает о советской визе

Перед гаснущим камином щуря сонные глаза, Я смотрел, как алый уголь покрывала бирюза. Вдруг нежданной светлой гостьей, между шкафом и стеной, Андерсеновская фея закачалась предо мной. Усадил ее я в кресло, пледом ноги ей покрыл, Дождевик ее росистый на корзине разложил… Лучезарными глазами улыбаясь и маня, Фея ласково спросила: «Что попросишь у меня?» В сумке кожаной и грубой, — уж меня не проведешь,— Угадал я очертанья старых сказочных галош: Кто б ты ни был, резвый мальчик или сморщенный старик, Чуть надел их, все что хочешь, ты увидишь в тот же миг… «Фея, друг мой, вот газеты… чай и булки… Будь добра: Одолжи Галоши Счастья, посиди здесь до утра!» И пока она возилась, вскинув кудри над щекой,— Предо мной встал пестрый город за широкою рекой: Разноцветные церквушки, пятна лавок и ларьков, Лента стен, собор и барки… Ах, опять увижу Псков! Влез в галоши… Даль свернулась. Шпалы, ребра деревень… Я на площади соборной очутился в серый день. * * * По базару вялым шагом, как угрюмые быки, Шли в суконных шлемах чуйки, к небу вскинувши штыки. Дети рылись в грудах сора, а в пустых мучных рядах Зябли люди с жалким хламом на трясущихся руках. «Возвратились?» — тихо вскликнул мой знакомый у ворот, И в глазах его запавших прочитал я: «Идиот». «Батов жив?» — «Давно расстрелян». — «Лев Кузьмич?» —                                                           — «Возвратный тиф».— Все, кого любил и знал я, отошли, как светлый миф… Ветер дергал над Чекою палку с красным кумачом, На крыльце торчал китаец, прислонясь к ружью плечом, Молчаливый двор гостиный притаился, как сова, Над разбитою лампадой — совнархозные слова… На реке Пскове — пустыня. Где веселые ладьи? Черт слизнул и соль, и рыбу, и дубовые бадьи… Как небритый старый нищий, весь зарос навозом вал, Дом, где жил я за рекою, комсомольским клубом стал. Кровли нет. Всех близких стерли. Постоял я на углу — И пошел в Галошах Счастья в злую уличную мглу. Странно! Люди мне встречались двух невиданных пород: У одних — избыток силы, у других — наоборот. Ах, таких ужасных нищих и таких тревожных глаз Не коснется, не опишет человеческий рассказ… У пролома предо мною некто в кожаном предстал: «Кто такой? Шпион? Бумаги!» Вскинул нос — Сарданапал! Я Галоши Счастья сбросил и дрожащею рукой Размахнулся над безмолвной, убегающей рекой. вернутьсявернуться