Цветут цветы. Томясь, шумят деревья: Пока у нас не выкололи глаз, Мы, забывая горькие кочевья, В ладье мечты утешимся не раз… <1921>

«Здравствуй, Муза! Хочешь финик?» *

Здравствуй, Муза! Хочешь финик? Или рюмку марсалы? Я сегодня именинник… Что глядишь во все углы?       Не сердись: давай ладошку,       Я к глазам ее прижму…       Современную окрошку,       Как и ты, я не пойму. Одуванчик бесполезный, Факел нежной красоты! Грохот дьявола над бездной Надоел до тошноты…       Подари мне час беспечный!       Будет время — все уснем.       Пусть волною быстротечной       Хлещет в сердце день за днем. Перед меркнущим камином Лирой вмиг спугнем тоску! Хочешь хлеба с маргарином? Хочешь рюмку коньяку?       И улыбка молодая       Загорелась мне в ответ:       «Голова твоя седая,       А глазам — шестнадцать лет!» <1923>

Мандола *

      Лакированный, пузатый, Друг мой нежный и певучий, Итальянская мандола — Восемь низких гулких струн…       В час вечерний и крылатый       Ропот русских перезвучий —       Слободская баркарола —       Налетает, как бурун…       Песня бабочкой гигантской Под карнизами трепещет, Под ладонью сердце дышит В раскачавшейся руке…       В этой жизни эмигрантской       Даже дождь угрюмей хлещет…       Но удар струну колышет —       Песня взмыла налегке.       В старой лампе шепот газа. Тих напев гудящих звеньев: Роща, пруд, крутые срубы, Приозерная трава…       «Из-под дуба, из-под вяза,       Из-под липовых кореньев»,—       Вторя песне, шепчут губы       Изумрудные слова. <1923>

«Тех, кто страдает гордо и угрюмо…» *

Тех, кто страдает гордо и угрюмо, Не видим мы на наших площадях: Задавлены случайною работой Таятся по мансардам и молчат… Не спекулируют, не пишут манифестов, Не прокурорствуют с партийной высоты, И из своей больной любви к России Не делают профессии лихой… Их мало? Что ж… Но только ими рдеют Последние огни родной мечты. Я узнаю их на спектаклях русских И у витрин с рядами русских книг — По строгому, холодному обличью, По сдержанной печали жутких глаз… В Америке, в Каире иль в Берлине Они одни и те же: боль и стыд. Они — Россия. Остальное — плесень: Валюта, декламация и ложь, Удобный символ безразличных — «наплевать», Помойка сплетен, купля и продажа, Построчная истерика тоски И два десятка эмигрантских анекдотов..... <1923>

РУССКАЯ ПОМПЕЯ

«Прокуроров было слишком много!» *

Прокуроров было слишком много! Кто грехов Твоих не осуждал?.. А теперь, когда темна дорога, И гудит-ревет девятый вал, О Тебе, волнуясь, вспоминаем,— Это все, что здесь мы сберегли… И встает былое светлым раем, Словно детство в солнечной пыли… <1923>

Игрушки *

I У Тучкова моста жил художник, Бородато-пухлое дитя. Свежий и румяный, как пирожник, Целый день работал он свистя: Медь травил шипящей кислотою, Затирал на досках пемзой фон, А потом, упершись в пол пятою, Налегал на пресс, как грузный слон. Зимний ветер хныкал из-под вьюшки. Вдоль лазурно-снежного окна В ряд стояли русские игрушки — Сказочная, пестрая страна: Злой Щелкун с башкою вроде брюквы, Колченогий в яблоках конек, Ванька-встанька с пузом ярче клюквы И олифой пахнущий гусек. В уголке медведь и мужичонка В наковальню били обухом, А Матрешка, наглая бабенка, Распускала юбки кораблем… Разложивши влажные офорты, Отдыхал художник у окна: Щелкуна пощелкает в ботфорты, Попищит собачкой. Тишина… Пыль обдует с глиняных свистулек, Двухголовой утке свистнет в зад, Передвинет липовых бабулек И зевнет, задрав плечо назад. Поплывет весна перед глазами — Пензенская ярмарка, ларьки, Крестный ход, поддевки с образами И гармонь, и знойные платки… За окном декабрь. Вся даль — в закате. Спит Нева под снежною фатой. Между рам, средь гаруса на вате, Янтареет рюмка с кислотой. Тихо снял с гвоздя художник бурку — Синей стужей тянет из окна — И пошел растапливать печурку, Чтоб сварить с корицею вина. вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться