Всегда у руля, сквозь туманы и тьму Он вел свой корабль госпитальный. Со всякою всячиной лезли к нему И врач, и сестра, и дневальный —         Но все разрешал он, как царь Соломон:         Разумно — согласен, нелепица — вон! Любил чистоту он, как юноша ром, Чуть что, багровел он, как свекла, Зато даже мухи не смели при нем Садиться и гадить на стекла…         И щетки, и швабры, и метлы весь день         За каждым окурком гонялись, как тень. С утра он по лестнице мчался в галоп: То в ванной мелькнет, то у пробы, Минута — сидит и глядит в микроскоп, Как вертят хвостами микробы,         Мгновенье: стоит в амуничных дверях —         И мчится фельдфебель к нему на рысях… Больных обряжали ли спешно в отъезд,— Как тигр, он гонял по палатам, С челом непокрытым летал на подъезд И черта сулил провожатым…         Отправит — и снова грохочут слова:         «Не шаркай туфлями! Халат в рукава!» О том, как умел он писать рапорта, Здесь память еще не угасла: Об отпуске ль дойных коров из гурта, Об отпуске риса и масла…         И рок никогда к нему не был суров:         Давали и масло, и дойных коров… А как восседал он за общим столом! Как шах, как пружина из стали! И сестры с опущенным долу челом Гирляндой его окружали…         Сидел он и ел, и за всем его взор         Следил, как за хором следит дирижер. Ушел… Овдовели теперь мы, увы… Воскликнем же с нежностью детской: Да будут пути его мягче травы! Да здравствует доктор Држевецкий!         Он светел был духом и черен лицом,         И матерью был нам, и был нам отцом. 1917, 2 февраля Псков

Памяти генерала К. П. Губера *

Жил старик в Житомире, в отставке, Яблони окапывал в саду, А пришла война, поднялся с лавки И, смеясь, сказал родным: «Пойду!         Стар? Ну что ж, и старики нужны.         Где мои с лампасами штаны?» Днем и ночью ездил он вдоль фронта, Воевал с холерой, с сыпняком. Козырек огромный в виде зонта Всем врачам был в армии знаком.         Пищу пробовал, нещадно гнал воряг,         Не терпел ни трусов, ни бумаг. Лез в окопы проверять приказы: Как одеты? Что едят и пьют? И у всех ли есть противогазы? Чуть не так — наладит в пять минут.         И в окопах вслед ему порой         Раздавалось: «Это, брат, герой!» А когда в дни лютой суматохи, В дни, когда ломился русский стан, Лазареты мчались, словно блохи, И на станциях томились сотни ран,—         Сколько раз бессонный генерал,         Как коня, смирял безумный шквал. Труд бессменный, слякоть, ночи в поле, Все он снес — такой уж был закал. В Петербург далекий поневоле С армией на отдых он попал —         Простудился и в крупозке злой         Сгинул в утро, брезжущее мглой. Хоронили в полдень на Смоленском. Пели трубы, люди в ногу шли. На гробу, овеян плачем женским, Козырек защитный плыл вдали.         Воробьи чирикали кругом…         Все-таки не голый фронт, а дом. Спи, старик! Ты был и прост и честен. Сколько жизней ты сберег в полях… Подвиг твой был людям неизвестен — Пусть цветет в моих простых стихах.         Пусть цветет… Ты вовремя ушел         В тишину лазурных, вечных сел. <1923>

Сестра *

Сероглазая женщина с книжкой присела на койку И, больных отмечая вдоль списка на белых полях, То за марлей в аптеку пошлет санитара Сысойку, То, склонившись к огню, кочергой помешает в углях. Рукавица для раненых пляшет, как хвост трясогузки, И крючок равномерно снует в освещенных руках, Красный крест чуть заметно вздыхает на серенькой блузке, И, сверкая починкой, белье вырастает в ногах. Можно с ней говорить в это время о том и об этом, В коридор можно, шаркая туфлями, тихо уйти — Удостоит, не глядя, рассеянно-кротким ответом, Но починка, крючок и перо не собьются с пути. Целый день она кормит и чинит, склоняется к ранам, Вечерами, как детям, читает больным «Горбунка», По ночам пишет письма Иванам, Петрам и Степанам, И луна удивленно мерцает на прядях виска. У нее в уголке, под лекарствами, в шкафике белом, В грязно-сером конверте хранится армейский приказ: Под огнем из-под Ломжи в теплушках, спокойно и смело, Всех в боях позабытых она вывозила не раз. вернутьсявернуться