8.          Из дальних северных просторов Примчался ветер грозовой. В горах запели сотни хоров. Лес стал безвольною травой. Гремят каменья по стремнинам, Забились вихри в пасти скал, И рвутся в бешенстве к равнинам, Взнося стволы за перевал. Седые медленные тучи Плывут все ниже, все темней И разрывают грудь о кручи, Сливаясь с хаосом камней… Вперед! Быстрее и быстрее Водоворот свистящей мглы,— И вот, вытягивая шеи, Взлетают вихри, как орлы. Все исступленней, выше, шире Вихрят вдоль туч края их риз, И вдруг, как пьяные вампиры, Рванулись жадной сворой вниз. Трепещет дол… Ревут верблюды, Шумят полотнища шатров. Ослы и козы сбились в груды, Диск солнца мутен и багров. Где кров? Где близкие? Где дети? Шипя, встает песок горбом — Даль, словно дым тысячелетий… И хлынул дождь густым столбом. 9.          Кружась, плывут стволы дубов, Прильнув к коре, трепещут львицы,— И, не страшась их злых зубов, Прижались к ним отроковицы. Но грозный ливень льет и льет, И, слившись с ветром в темном вое, Смывает прочь людей и скот, Зверей и птиц, — все, все живое. Смывает с горных круч стада И пастухов в ущельях душит. Все шире зыбкая вода, Все уже пятна верной суши… Напрасно матери детей Над головами подымают: Проклятый ливень все лютей, И волны жалости не знают. Тогда впервые сотни рук Простерлись ввысь к стенам ковчега, И дрогнул склон, как мощный лук, Под дикой бурею набега. Скорей! Ковчег велик, как кит. Скорее! Волны лижут пятки… И вот всползли… Ковчег закрыт. Кричат и рвутся в беспорядке. «Ной! Ной!» — Но вздрогнула корма, Бока вздымаются, как груди. Потоп покрыл чело холма. Ковчег плывет… и гибнут люди.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1.          Зыбь и мгла… Гудящий ливень все ровнее и ровней Льет с задернутого неба пять глухих ночей и дней. Солнце ль там сквозит за тучей или месяц неживой? Смерч, клубясь, встает за смерчем, словно факел дождевой.          Но в ковчеге жизнь цветет.          Ходят люди, дышит скот,          Жаром пышущий очаг          Жрет узлы сухих коряг.          Ной с седой женой Фамарь,          Как и там, на суше, встарь,          Молча смотрят на огонь.          Ветер ржет, как дикий конь.          Мерно в кровлю бьет вода,          И прошедшие года,          Словно злой чужой рассказ,          Омрачают кротость глаз.          Змеи лжи не знали сна…          Пусть же эти семена,          Что спаслись здесь, в корабле,          Мир вернут родной земле.          В теплой, гулкой полутьме          Столько дум встает в уме…          Дремлет старая жена.          Дети смолкли. Тишина…          Тень качнулась по столбам —          Ной очнулся: «Кто здесь?» —          «Хам». Глубоко вздыхает Ной.          Дождь рокочет за стеной. Все дремотнее качаясь, чуть скрипит крутой ковчег. Ропщут волны, расступаясь, и смиряют свой разбег. Изумленные дельфины мчатся стаей за кормой. Расползаются туманы. Неуклонен путь прямой… 2. Сверху вниз с протяжным плеском льется шумная вода. Час как год — из тесной клетки не уйти им никуда. Мрачен Хам: «Эй, ливень, будет! Все подохли, что ж ты льешь?» Но в ответ лишь плеск докучный и стены тупая дрожь.          Скучно Хаму. В глубине          Звери воют в полусне.          В середине глупый скот          Раскачался и ревет.          И вокруг не веселей:          Сим в сосуды льет елей,          Иафет грызет тростник.          Жены плачут, а старик          Лег на шкурах под кормой          И лежит, объятый тьмой.          «Сим, а Сим?» — Не слышит Сим.          Хам склоняется над ним          И, взметнув ногой, как спрут,          Разбивает в прах сосуд.          Сим вскочил. Хам молча ждет,          Шею вытянув вперед.          С любопытством Иафет          Шею вытянул — но нет,          Робкий Сим берет елей          И отходит поскорей.          Скучно Хаму… Сделал шаг…          Стал. Глаза привлек очаг.          Взял углей, раздул — и вдруг          Бросил вниз сквозь темный люк. О, как буйно там взметнулись боль, и гнев, и темный страх! Хам от смеха еле-еле удержался на ногах. Наклонился, долго слушал злой безумный рев зверей… А сквозь рев шумели струи, словно ропот ста морей. 3. Не навеки ль скрылось солнце? В стенах душно и темно. Под светильником дрожащим в глубине чернеет дно. Дождь гремит. Покорно дремлет истомившаяся тварь. Ли на шкуре кротко нижет тускло-меркнущий янтарь.          Голос Симовой жены          Вполз змеей из глубины:          «Как раба, весь день с утра          И сегодня, и вчера          Я одна кормила скот…          Разве нынче мой черед?          Разве Ли слабей меня?          Видно, легче у огня          Третий день овцой лежать          Да янтарь на нить низать…»          — О Ноама, я больна!          За тебя я столько раз          Не смыкала сонных глаз…—          Эгла, Хамова жена,          Рассмеялась: «Ты? Больна?          То-то нынче Иафет          Словно волк смотрел мне вслед…          Бережешь свой стан, змея?          Береги… Стройна и я!»          — Лжешь ты! Лжешь ты… — Плачет Ли.          Шорох старых ног вдали —          Перед Эглой мать — Фамарь:          «Ной скорбит. Умолкни, тварь!» Кроткий плач и крики злобы заглушили шум волны, Но за тучами, там, в небе, эти крики не слышны… Только ветер рвал их в клочья и вздымал за валом вал, Только дождь в людские слезы плач холодный свой вплетал.