СТРАШНАЯ ИСТОРИЯ *

I Окруженный кучей бланков, Пожилой конторщик Банков Мрачно курит и косится На соседний страшный стол. На занятиях вечерних Он вчера к девице Керних, Как всегда, пошел за справкой О варшавских накладных — И, склонясь к ее затылку, Неожиданно и пылко Под лихие завитушки Вдруг ее поцеловал. Комбинируя событья, Дева Керних с вялой прытью Кое-как облобызала Галстук, баки и усы. Не нашелся бедный Банков, Отошел к охапкам бланков И, куря, сводил балансы До ухода, как немой. II Ах, вчера не сладко было! Но сегодня, как могила, Мрачен Банков и косится На соседний страшный стол. Но спокойна дева Керних: На занятиях вечерних Под лихие завитушки Не ее ль он целовал? Подошла, как по наитью, И, муссируя событье, Села рядом и солидно Зашептала, не спеша: «Мой оклад полсотни в месяц, Ваш оклад полсотни в месяц,— На сто в месяц в Петербурге Можно очень мило жить. Наградные и прибавки Я считаю на булавки, На Народный Дом и пиво, На прислугу и табак». Улыбнулся мрачный Банков — На одном из старых бланков Быстро свел бюджет их общий И невесту ущипнул. Так Петр Банков с Кларой Керних На занятиях вечерних, Экономией прельстившись, Обручились в добрый час. Ill Проползло четыре года. Три у Банковых урода Родилось за это время Неизвестно для чего. Недоношенный четвертый Стал добычею аборта, Так как муж прибавки новой К Рождеству не получил. Время шло. В углу гостиной Завелось уже пьянино И в большом недоуменье Мирно спало под ключом. На стенах висел сам Банков, Достоевский и испанка. Две искусственные пальмы Скучно сохли по углам. Сотни лиц различной масти Называли это счастьем… Сотни с завистью открытой Повторяли это вслух! * * * Это ново? Так же ново, Как фамилия Попова, Как холера и проказа, Как чума и плач детей. Для чего же повесть эту Рассказал ты снова свету? Оттого лишь, что на свете Нет страшнее ничего… <1911>

НАКОНЕЦ! *

           В городской суматохе            Встретились двое.            Надоели обои,            Неуклюжие споры с собою,            И бесплодные вздохи            О том, что случилось когда-то…            В час заката,            Весной, в зеленеющем сквере,            Как безгрешные звери,            Забыв осторожность, тоску и потери,            Потянулись друг к другу легко, безотчетно и чисто.            Не речисты            Были их встречи и кротки.            Целомудренно-чутко молчали,            Не веря и веря находке,            Смотрели друг другу в глаза,            Друг на друга надели растоптанный старый венец            И, не веря и веря, шептали:            «Наконец!»            Две недели тянулся роман.            Конечно, они целовались.            Конечно, он, как болван,            Носил ей какие-то книги —            Пудами.            Конечно, прекрасные миги            Казались годами, А старые скверные годы куда-то ушли. Потом Она укатила в деревню, в родительский дом, А он в переулке своем На лето остался.            Странички первого письма            Прочел он тридцать раз.            В них были целые тома            Нестройных жарких фраз…            Что сладость лучшего вина,            Когда оно не здесь?            Но он глотал, пьянел до дна            И отдавался весь.            Низал в письме из разных мест            Алмазы нежных слов            И набросал в один присест            Четырнадцать листков. Ее второе письмо было гораздо короче, И были в нем повторения, стиль и вода, Но он читал, с трудом вспоминал ее очи, И, себя утешая, шептал: «Не беда, не беда!» Послал «ответ», в котором невольно и вольно Причесал свои настроенья и тонко подвил, Писал два часа и вздохнул легко и довольно, Когда он в ящик письмо опустил. На двух страничках третьего письма Чужая женщина описывала вяло: Жару, купанье, дождь, болезнь мама, И все это «на ты», как и сначала… В ее уме с досадой усомнясь, Но в смутной жажде их осенней встречи, Он отвечал ей глухо и томясь, Скрывая злость и истину калеча. Четвертое письмо не приходило долго. И наконец пришла «с приветом» carte postale [30], Написанная лишь из чувства долга… Он не ответил. Кончено? Едва ль…            Не любя, он осенью, волнуясь,            В адресном столе томился много раз.            Прибегал, невольно повинуясь            Зову позабытых темно-серых глаз…            Прибегал, чтоб снова суррогатом рая            Напоить тупую скуку, стыд и боль,            Горечь лета кое-как прощая            И опять входя в былую роль.            День, когда ему на бланке написали,            Где она живет, был трудный, нудный день —            Чистил зубы, ногти, а в душе кричали            Любопытство, радость и глухой подъем…            В семь он, задыхаясь, постучался в двери            И вошел, шатаясь, не любя и злясь,            А она стояла, прислонясь к портьере,            И ждала, не веря, и звала, смеясь.            Через пять минут безумно целовались,            Снова засиял растоптанный венец,            И глаза невольно закрывались,            Прочитав в других немое: «Наконец!..» <1911> вернутьсявернутьсявернуться

30

Почтовая открытка (фр.).