СКВОЗНОЙ ВЕТЕР *

Графит на крыше раскален. Окно раскрыто. Душно. Развесил лапы пыльный клен И дремлет равнодушно. Собрались мальчики из школ. Забыты вмиг тетрадки, И шумен бешеный футбол На стриженой площадке. Горит стекло оранжерей, Нагрелся подоконник. Вдруг шалый ветер из дверей Ворвался, беззаконник. Смахнул и взвил мои стихи — Невысохшие строчки. Внизу ехидное: «хи-хи» Хозяйской младшей дочки. Она, как такса, у окна Сидит в теченье суток. Пускай хихикает она — Мне вовсе не до шуток. Забыл, забыл… Сплелись в мозгу Все рифмы, как химера, И даже вспомнить не могу Ни темы, ни размера. <1910>

ВЕСНА МЕРТВЕЦОВ *

Зашевелились корни Деревьев и кустов. Растаял снег на дерне И около крестов. Оттаявшие кости Брыкаются со сна, И бродит на погосте Весенняя луна. Вон вылезли скелеты Из тесных, скользких ям. Белеют туалеты Мужчин и рядом дам. Мужчины жмут им ручки, Уводят в лунный сад И все земные штучки При этом говорят. Шуршанье. Вздохи. Шепот. Бряцание костей. И слышен скорбный ропот Из глубины аллей. «Мадам! Плохое дело… Осмелюсь вам открыть: Увы, истлело тело — И нечем мне любить!» <1910>

БЕГСТВО *

Зеленой плесенью покрыты кровли башен, Зубцы стены змеятся вкруг Кремля. Закат пунцовой бронзою окрашен. Над куполами, золотом пыля,            Садится солнце сдержанно и сонно,            И древних туч узор заткал полнебосклона. Царь-колокол зевает старой раной, Царь-пушка зев уперла в небеса, Как арбуз ы , — охвачены нирваной, Спят ядра грузные, не веря в чудеса —            Им никогда не влезть в жерло родное            И не рыгнуть в огне, свистя и воя… У Красного крыльца, в цветных полукафтаньях, Верзилы певчие ждут, полы подобрав. В лиловом сумраке свивая очертанья, Старинным золотом горит плеяда глав,            А дальше терема, расписанные ярко,            И каменных ворот зияющая арка. Проезжий в котелке, играя модной палкой, В наполеоновские пушки постучал, Вздохнул, зевнул и, улыбаясь жалко, Поправил галстук, хмыкнул, помычал —            И подошел к стене: все главы, главы, главы            В последнем золоте закатно-красной лавы… Широкий перезвон басов-колоколов Унизан бойкою, серебряною дробью. Ряды опричников, монахов и стрельцов Бесшумно выросли и, хмурясь исподлобья,            Проходит Грозный в черном клобуке,            С железным костылем в сухой руке. Скорее в город! Современность ближе — Приезжий в котелке, как бешеный, подрал. Сесть в узенький трамвай, мечтать, что ты в Париже, И по уши уйти в людской кипящий вал!            В случайный ресторан забраться по пути,            Газету в рукивзять и сердцем отойти… «Эй, человек! Скорей вина и ужин!» Кокотка в красном дрогнула икрой. «Madame, присядьте… Я Москвой контужен! Я одинок… О, будьте мне сестрой».            «Сестрой, женой иль тещей — чем угодно —            На этот вечер я совсем свободна». Он ей в глаза смотрел и плакал зло и пьяно: «Ты не Царь-колокол? Не башня из Кремля?» Она, смеясь, носком толкнула фортепьяно, Мотнула шляпкой и сказала: «Тля!»            Потом он взял ее в гостиницу с собой,            И там она была ему сестрой. <1909>

ГАРМОНИЯ *

(«Направо в обрыве чернели стволы…»)

Направо в обрыве чернели стволы Гигантских развесистых сосен, И был одуряющий запах смолы, Как зной неподвижный, несносен. Зеленые искры светящих жуков Носились мистическим роем, И в городе дальнем ряды огоньков Горели вечерним покоем. Под соснами было зловеще темно, И выпи аукали дружно. Не здесь ли в лесу бесконечно давно Был Ивик убит безоружный?.. Шли люди — их лица закутала тьма, Но речи отчетливы были: «Вы знали ли Шляпкиных»? — «Как же, весьма — Они у нас летом гостили». «Как ваша работа»? — «Идет, — ничего, Читаю Роберта Ов е на». «Во вторник пойдем в семинар?» — «Для чего?» «Орлов — референт». — «Непременно». «Что пишет Кадушкин?» — «Женился, здоров, И предан партийной работе». Молчанье. Затихла мелодия слов, И выпь рассмеялась в болоте. <1908> вернутьсявернутьсявернутьсявернуться