В конце концов он завернул в ресторан, где, как ему было известно, мог рассчитывать хотя бы на общество какой-нибудь девицы из бара. Это было затхлое помещение с низким потолком, известное своим спившимся капельмейстером — толстым сальным евреем, чей сюртук вечно был в пятнах от пива и коньяка. Писатель раздобыл себе в подружки дородную размалеванную русскую деваху, у которой обнаружился внушающий уважение аппетит, и напился как унтер-офицеришка.

Осушив полбутылки, он обнаружил определенное сходство между девицей и Ами. Вымытые оксигенолем тщательно завитые волосы и покорный усталый рот в самом деле отдаленно напоминали светлую переутомленную головку Ами. Девицу звали Галя, она получала от директора ресторана по доллару за каждую заказанную клиентом бутылку коньяка. С профессиональной гордостью в голосе и весьма комичным кокетством она поведала, что одна может выпить две с половиной бутылки. Твое здоровье! Писатель рассеянно кивнул и с тревогой оглядел зал: нет ли знакомых. Девица из бара казалась ему коварной и холодной. Это словно была и не женщина, а сосуд в форме человека, в который можно было залить столько-то литров.

Но потом она оттаяла, и черты ее, по мере того как коньяк смазывал их, начинали все больше оживать. Галя смеялась и говорила надтреснутым голосом, в глубине которого звучали более мягкие ноты, вырывавшиеся из глубин ее «я», где их опасливо хранили от чужих глаз. Она наклонилась совсем близко и предложила:

— Хочешь, поднимемся в мою комнату? У меня есть граммофон, можем потанцевать под него.

При этом у нее появилось то кокетливое соблазняющее выражение, какое бывало у Ами, когда та просила писателя о чем-нибудь. Он покорно встал и последовал за девицей по темной лестнице наверх в ее комнату, находившуюся в том же доме.

На лестнице Галя поскользнулась и мягко и бесстрастно повалилась ему на руки, уверенная, что кавалер подхватит ее, — очевидно, она была уже достаточно пьяна. Он отнес ее в маленькую скудно обставленную комнатенку, где с этажерки в углу на них угрожающе взирал огромный граммофон. Девица ловко упала в шезлонг и свернулась там калачиком, словно кошка. Писатель же нервно вышагивал взад-вперед по комнате и, чтобы найти хоть какой-то выход своему беспокойству, завел граммофон. Словно по волшебству, Галя извлекла новую бутылку и два стакана. Она облачилась в некое подобие халата, едва сходившегося на груди и обнажавшего на удивление прозрачную кожу.

Время растянулось в бесконечную тоску.

— Есть у тебя карандаш? — спросил писатель внезапно, доставая блокнот.

Девица посчитала вопрос неуместным.

— Карандаш? Для чего тебе здесь понадобился карандаш?

— Хочу записать кое-что, чтобы не забыть, — отвечал он рассеянно. — Живее, разве так трудно сразу дать мне карандаш! — закричал он почти в бешенстве.

Галя в испуге схватилась за сумочку и высыпала содержимое на стол:

— Вот!

Писатель подсел к ней на шезлонг. Девица с любопытством заглянула через его плечо, он почувствовал, как в нос ему ударил сильный запах пудры и коньяка, и под его воздействием провел на бумаге несколько ничего не значащих линий. Что, собственно, он хотел записать? Он уже забыл, но осталось горячее желание это сделать. Писатель беспомощно оглядел комнату. Ясно: он должен дополнить портрет Ами некоторыми чертами Гали. Но какими? Он едва поспевал за движениями карандаша, который вдруг сделался таким маленьким и легким, что пальцы с трудом его удержали.

Стихотворения,

написанные по-русски

(публикуются впервые

по архивным материалам)

Цикл «Чулки»

1 Сперва играло солнце, улыбаясь, как только женщины и радуга могут           улыбаться. Тогда кто-то зафилософствовал (аналитично, кажется, он сказал). 2 Маленькая змеиная головка, плечи, с которых все стремится вниз, изрядная доля самоуверенности в ногах — почем мне знать? Но змеиная головка напоминает женскую, и плечи знают, чего хотят, и ноги — почем мне знать? 3 В мушином жужжании моих           мыслей я крадусь с газетой в руках: шлеп! шлеп! А, сентиментальность, мокрое пятно на обоях, как ты себя чувствуешь? Не смей дрыгать ногами, любовная тоска шлеп! шлеп! В окно жужжа вылетает жирная муха. 4 Закрытые двери, два пьяных и девчонка, умоляющая бессердечные узоры обоев. 5 Я думал: это был человек. а это было его платье, и я не знал, что это то же самое и что платья могут быть очень красивы. 6 Распродажа идеалов — вы говорите, она уже началась, но я говорю: мы должны еще понизить цены. 7 Теперь я знаю — это зависит от чулок! Все — эротика, эстетика, религия, человеческое достоинство (что был бы сам Вельзевул в старых, шерстяных, скверно заштопанных носках?) 8 Программа широких штанов: будем больше платьями, меньше людьми и душу зашьем в подкладку. 9 Ноги, что вы знаете о ногах? Вы, которые думаете о юбках, когда проходите мимо витрины «Чулочного Централя». Что вы знаете о ногах двадцатого столетия? 10 Идиоты! Которые думают, что у черта есть золотые платья. У черта нет платьев! Во всем аду найдется, пожалуй, две-три пары разодранных купленных в ломбарде подштанников.