Слуги фараоновы догоняли нас, по в тот момент, когда первый из них уже хватался за мамин плащ, человек, шедший впереди в развевающемся от ветра бобриковом полупальто, взмахнул рукой, и мост рухнул в воду. На этот раз совсем, ни во что не превращаясь, он затонул. Я конечно же полетел вниз и оказался в воде вместе со слугами фараона… Узкомордая рыба-человек, смуглая и скользкая, как дельфин, мчалась мне навстречу и уже открывала рот с черными впадинами между клыками, чтобы рассказать, какой я «половинщик», полукровка! Она впивалась своими коронками в мое тело. Было больно…

Я проснулся…

Сирена, цыганка, ведьма или черт ее знает кто, стояла надо мной и сдирала с моего тела одежду.

Это она исполосовала меня так, что шрамы видны даже в полутьме камеры. Вечером ложился — ничего не болело и ран не было. Эти раны от нее? За что она так: за то, что мы с мамой не взяли с собой ее родственников? А с собственной дочкой она что делала? Мне немец говорил. Теперь до меня добралась: ишь ноги расставила!

Конечно, ведьма! Такой она уже приходила ко мне… Во сне… Только подумал, она и появилась!.. Так всегда с ведьмами.

А что я думал? Я не мог убежать с Колькой потому, что она осталась бы в камере. И ждала, когда я подставлю ей свои бока. Ждала там, в темноте, где у костров сидит табор, табор, которого нет. А может, и этой цыганки не существует, как нет табора? Но кто-то говорит мне на ухо шепотом:

— Повернись!.. На бок… на спину… И потише!..

Она вонзает в меня когти и при этом еще требует, чтобы я вел себя потише! Ведьмацкая логика. Они спят днем и оживают ночью. Я должен следовать за ней, для этого она и выпускает из меня живую кровь! Вот когда она призна́ет меня настоящим «ро́мом» — у мертвых костров, в мертвой степи. Я согласен даже на это, только бы меня отпустили!..

Не отпускает, спрашивает на своем ведьмацком наречии:

— Дукхано тукэ?

Так говорила Рада, это означает: «Тебе больно?»

Еще бы не больно, если так терзать! Но я выдержу, выстою, лишь бы вырваться из неволи. Пусть она пьет кровь, но подтвердит, что я из табора!.. Может быть, оттого и больно, что я должен пройти испытание? Я пройду: все-таки не мальчик, а подросток, юноша, мужчина почти.

— Терпи!.. — шепчет она мне, и я терплю, сцепив зубы, — мужчина! Пусть ведьма воображает, что застала меня врасплох! Пусть себе говорит, я все понимаю!.. — Тебе было больно: во сне кричал!..

А я и сейчас, может быть, во сне. Хотя натягиваю на бедра остатки своих сатиновых трусов. Стыдно лежать голым перед женщиной, даже если она ведьма.

— Не смущайся, я же старуха…

Вот сама и признала: ведьма!

— К тому же муж у меня… И это мы слыхали!

— Замужем за своим секретарем… Так получилось…

Какой может быть секретарь у ведьмы?

— Вообще-то я учиться хотела, в Тимирязевке, а пришлось колхоз поднимать!.. Назывался «Свобода». А какая уж тут свобода, если цыган к земле канатами привязали! Поживут у меня в колхозе — и авэн![86] Пошли. Кочевать. Коней своих подкормят, еще и колхозных уведут!..

Что она прикидывалась директором интерната, я уже знаю, но председателем колхоза! Какого?

— Ты же знаешь, у меня два дома было: один отец оставил, второй у кулака сама взяла. Такое время было. В одном интернат завела, во втором — колхоз. Бедный-пребедный… Всего двенадцать коней, и те падаль, а не кони… А нам вместо помощи агитаторов-пропагандистов присылают. Разве ж цыганам это нужно! Деньги нужны, ловэ! Помещение. Я дом у кулака-прибалта и реквизировала! За то теперь и сижу… Ну, выйду, удушу совсем!.. Мои руки его не достанут — цыганским судом порешим.

— Колхоз? Какой колхоз?

— Цыганский. Один из первых.

Вот уж не сказал бы! Скорее поверил, что она ведьма, а не председатель колхоза! Но если директор интерната, то, возможно, и председатель. Непохоже? А мой отец в свои тридцать разве не был директором огромного комбината?.. И бывшие графские сани с медвежьим пологом, в которых восседал мой «дада», лихо подкатывали, словно чапаевская тачанка, к парникам, где, согласно принятому решению, помидоры и огурцы обязывались вызревать ускоренным методом. Правда, из всей парниковой специфики отец знал одно только слово: «Даешь!» Как раньше: «Даешь беляков!», «Даешь продразверстку!», «Даешь кулака!»

Рузя в центре, в Москве, все «выбила». Для интерната деньги, для колхоза помещение. Бывшее кулацкое. Так она же не хотела, ее просили: «Поезжай, дочка! Ты грамотная, все выцыганишь!..» Ее и попросили смотаться в центр: «Чтоб дали усадьбу, пайки́: прокормиться до нового хлеба, иначе цыгане скажут «выбачайтэ!».

— Председатель?! Все что угодно ожидал, но не это!

— Говорю же, председатель. Ты что не с того конца заструганный? Или так больно?

Мне действительно больно, когда она прикасается ко мне. При чем тут кровь и ведьмацкие штучки, если тебе говорят совершенно реальное: председатель колхоза! Что я, в самом деле, «не с той стороны заструганный»! Но почему все-таки раны? И кровь? Здесь был немец?

— Нет, я к нему не ходила, не бойся, не выдам!.. — отвечает Рузя, и я не понимаю, о чем она? Проболтался во сне? Так она сама не кто-нибудь, а председатель колхоза: это для немца похуже ведьмы! А еще из цыганского колхоза! Мне Колька разобъяснил, что там происходит: про парашютиста и прочее.

— Вот и пришлось собственного плотника сделать секретарем.

— Ты слушай да поворачивайся! — Рузя переворачивает меня с боку на бок и нагибается к изодранному телу; откуда на нем такие кровавые раны? От председателя? Нет, я какой-то «не с того конца заструганный»!

— Отчего?

— Я тебе наглядно поясняю, почему за него вышла! Он принимал ромо́в в колхоз с конями, а выпускал обратно без коней! Мужик в семье обязательно нужен!.. — она отрывается от меня, вытирает рукой пот на лбу и достает из-за пазухи мешочек, в котором монеты, крестик и фотографии. На одной красавец цыган в широкополой шляпе. Чистый Гарри Лойд, как в кино! Про Гарри Лойда «председательша» не знает, но что муж у нее «мурш», понимает.

— Ром? — спрашиваю я «по-свойски».

— Нанэ! Бибалдо! — отвечает она мне презрительно. — Слушай, чего обижаешься? Не видишь: нет его! И не будет!.. Я знаю — не будет!.. Зря мы с Радой песни пели, на пузе и на голове плясали — все равно не дожить нам до встречи! Что она пела, мерзавка, про березы и сосны! У цыганят в интернате научилась. У беспризорников. Она в школе при мне была, вот и научилась! Не уследишь, если много их. Мы с мужем поделили. Я сказала: жили вместе, умирать будем врозь… И ушла с Радой. А он с пацанами. Не вернется он, не вернется!

Она заплакала, запричитала, я не знал, как ее утешить… Может, ее муж попался в том селе, которое на карте у парашютиста обнаружили?

Она замолкает. Прижалась к моей груди губами. Мне и больно и щекотно. И приятно. Ведьма, а приятно! Откуда мне знать, что и так бывает…

— Не хотела я за него, — отрывает Рузя голову от моего тела. — Чего-нибудь особенного хотелось, восхитительного!.. Летчика я сначала в колхоз привезла — тогда все девушки бредили летчиками! Отец не захотел, он мне все принца искал… Ну как ты, например… Да не вертись ты, рапочи!..

Я замираю: так приятно, когда она говорит! Я выпячиваю грудь, хотя от этого возникает острая боль. Но я терплю: мужчина! И, оказывается, нравлюсь взрослой женщине. Она красивая, и мне приятно слушать ее речи…

— Была бы я помоложе!.. — Она снова прижимается ко мне. Я понял: когда Рузя прикасается к моим ранам губами, мне легче. — Или ты постарше!.. — отрывает она свои губы, словно целует меня в грудь. Удивительно чувствовать себя мужчиной!

«Я взрослый! Слышишь, я взрослый! Шунэс! Слушай…» — хочется крикнуть мне этой прекрасной цыганке, может, я всю жизнь мечтал о такой!

— Конечно, с нашими рома́ми тебе не сравниться. Сильные, за женщину постоять могут, а ты вон какой — от соли расхворался!..

Ага, значит, виновата соль? Ну да, дневная соль во все швы одежды въелась, а ночью выходит. Разъедает. Воды в камере нет, так Рузя губами! Языком…

86

Вперед.