А что было море Черное, Красное, — не всякий цыган понимает, иные говорят — «Черное». Там и до сих пор рома проживают — «кры́ма» называются. И сами про себя «малые фараоны» придумали: когда рухнул мост и оказались рома в море, то стали они ни люди, ни рыба. Вот и скитаются вечно, чтобы стать наконец…

Ушел Николай Солдатенко к немцам. Вернее, просто остался в городе на оккупированной территории. Рыба ищет, где глубже, цыган — где лучше!.. И вправду лучше: работай в кабаке, как в добрые старые времена, что хочешь, то и пой, что заработал — то и твое. Чего еще надо! Немцы хотя и не слишком щедрые, экономные, но ловэ дают. Они с чаевыми не борются, как, бывало, комиссары, чаевые всегда были, чаевые раньше нас на свете появились! К тому же коммерсанты немцы, золотишко с ними кауфен-феркауфен наладился Солдатенко. Даже семисвечник золотой, который по случаю на черном рынке приобрел, сплавил за харчи: купили, не погнушались, что еврейский. Золото всегда гольд, ловэ всегда деньги. А что недолюбливают цыган, грозятся перестрелять, так это мэк одой — пусть себе! Тот, кто даст себя убить, как куропатку, — дурак, а не ром. Настоящий ром не позволит себя прибить, он всегда выкрутится! Говорят люди, где-то цыганский колхоз изничтожили. Не цыганское это дело — на земле сидеть; те, кто к земле привязан, цыганскую сноровку теряют! Что за рома́ эти, которые в навозе копаются! И не рома́ вовсе!..

И все бы ничего, но вдруг вожжа Николаю под хвост попала. Ром не только рыба, но и человек! Был Николай Солдатенко артист высшей категории, комиссары, директора с ним за ручку здоровались, стал Солдатенко прихлебателем! Все как в старые добрые времена, но не все, оказывается, в них доброе! Нэпман за женой Колиной бегал, увивался, обошел Солдатенко его на повороте, «сделал как хотел». Немец за кулисы рвется, его «не сделаешь»: он с пистолетом!

И разрывается цыганская душа, раздирается пополам. Тот сопляк, что с малолеткой в кабак ходил, как-то Николая к себе за столик пригласил. Для цыгана большая честь, сиди слушай, ешь глазами клиента, подношения принимай. Но этот — хлюпик. Ни поднести, ни сам выпить как следует не умеет. Только разговаривать. И про цыган. И будто не из Египта они, рома́, а из Индии. Будто много было там таких, что поют и пляшут, и выжили их оттуда. Он знает, ему его учитель, профессор, рассказывал, а тот с цыганами жил, все про ромо́в знал. Сидит Николай, слушает, глазами пацана ест, как положено, а сам думает: зачем это немец тут все это расписывает, что ему нужно? Если человеку не нужно, будь он хоть немец, хоть ром, хоть еврей, он с тобой говорить не станет! У рома́ свое на уме, у немца свое. Видали мы профессоров, которые с рома́ми в кибитках живут, песни цыганские старинные таборные записывают. А что у них есть? Ничего у них нет. А у Николая худо-бедно, а стакан граненый с камешками бриллиантами имеется и мешочек с монетами настоящими, царскими. Только он, ром, себя не выдаст, будет величальную ему петь, а потом подстережет в темном переулке!..

— К нам приехал ненаглядный!..

Тут он себе напарника нашел. Ходил к бывшему Сельбуду[63] калека один на тележечке, безногий. Но голова при нем. Правильный человек, ходя и гаджё. Он, Николай, «закоренной ром», настоящий, урожденный, а тот человек из тюрьмы перед войною пришел, вроде как в законе. И характер будь здоров, и рука — хоть и одна по-настоящему, но уж если пожмет, не зарадуешься! Ему и стал жаловаться Николай Солдатенко на свою жизнь. Немецкого шнапса принесет, с другом разопьет и их, фрицев, за их же бравинту и «понесет»! Снюхались, значит, они с Обрубком, спелись. И стал тот калека Николая на пушку брать: что, мол, с ним, с Солдатенко, будет, если русские назад придут? А что придут — это точно, у него, у калеки, данные имеются! Он с кем-то связан, кому-то подчиняется, его где надо знают! Но лучше цыгана, друга закадычного, рома́ закоренного у него, у калеки, нет. Он его, Николая Солдатенко, в случае чего, прикроет, в обиду не даст! А это «в случае чего» — если наши вернутся. Только должен за это ром расплатиться. Ну, делов-то всего: в тот самый домище, где немчик в очках квартирует, кое-что подложить!.. Так и совпали у рома и гаджё интересы. Казалось, зачем цыгану такое дело — головой рисковать, он, если что, и так вывернуться откуда хочешь сможет, а все-таки!.. Кто на дороге у рома стал, тот пускай не надеется!.. И вообще!..

От фараона ушли. От мужиков-гаджё спасались!.. Из колхозов поразбегались! Ни фининспектор, ни легавый мильтон ему не помеха, он что пожелает, то и творит!.. И фрицы пусть не надеются!.. Сам к ним Николай Солдатенко пришел, сам и уйдет! С музыкой пришел, с музыкой и откланяется! Да, вожжа попала под хвост рому, не унять его, не удержать! Он и сам не разберет, чего в башке, шальной, пропащей, больше — обиды, злости или желания жить? Во что бы то ни стало! Хоть при царе, хоть при комиссарах, хоть при немцах, хоть опять же… При своих!.. Своих.

Друг-приятель Иван-командир, как он себя рекомендует, дело говорит. И чтоб ни одна собака не пронюхала: в случае чего ром тут ни при чем! Цыган темный человек, какие такие воры-партизаны — понятия не имеет! Ром ловэ делает, бравинту пьет, с советской властью не знается. Сам к немцам пришел!.. Поет-пляшет. И дело то, про которое разговор, во время концерта произойдет. Он, Николай, в это время работал. Рома подтвердят. И Шевро, который за старшего в кабаке останется, пока Николай эту штуку подкладывать будет. Алиби называется. Вот только малолетку-девчонку жалко. Она-то при чем, что Гитлер со Сталиным поругался! Советы с немцами земли не поделили…

Что дальше было, никто не знает. И почему Николай Солдатенко влепил оплеуху тому фрицу: может, хотел отвадить от девчонки-малолетки, может, отбить хотел, кто знает!

Это мне Тамарка не женщина, а Фридриху, например, вполне, он из-за нее и пощечину перетерпел, и погиб из-за нее… Вот какая она была, Тамарка, а мы с Шевро ее дурной кобылой обзывали!.. Кто дура, кто дурак — как знать? Небось Беллаш, когда он Николаем Солдатенко, ромом-героем гордился, про себя небось дурачком обзывал! Знаем мы ромо́в! Цыган своего не упустит, разве что цыган-дурачок! В некотором царстве, в нашем государстве…

…проезжал один закоренной цыган. И был этот цыган по уму дурак дураком и вид имел грязный. Заехал в лес и сразу на кучу хвороста напал: можно костерок разжечь, свининки пожарить. А была та куча не простая, а гнездо Змея ненасытного, от которого народу жизни никакой не было. Увидал царь, что цыган Змея сжег, и предлагает ему:

— Слушай, мо́рэ[64], бросай ребят своих, жену, палатку свою, иди ко мне на службу. Если ты мне понравишься, я за тебя свою дочку отдам, будешь жить припеваючи.

Ну кто от такого откажется? Недолго думал цыган: сразу же согласился…

Стал Николай к своему «заключительному концерту» готовиться. Командир ему бомбу передал. Носил ее Солдатенко в чемоданчике рядом с сапожками. А эта штука у него в носках упакована, как у эстрадных артистов туфли концертные. Все предусмотрели с Командиром: кого вместо себя в ресторане назначить, как мину подложить, как самому уйти подобру-поздорову. Мина самоделковая, без ухищрений, вроде затяжных или управляемых но радио, — тут поставил и рви когти, не то в спину ахнет! Все рассчитали, да не все! Забыли, что Солдатенко — ром!..

Ром стал жить-поживать в царском дворце. Но не задарма. Однажды царь ему и говорит:

— Слушай, цыган, надо мне своего соседа проучить! Уж больно надоел! Хочешь, я тебе войско дам. Целую тысячу…

— Не надо мне твоего войска, — отвечает цыган. — Сам богатырь, справлюсь, ты мне дай только свидетелей, чтобы никто не подумал, что я тебя обманываю.

Свидетели Николаю Солдатенко были как раз ни к чему. Мешал ему немец-замухрышка, и девчонку-малолетку жаль. И позвал обоих за кулисы, будто бы показать, как рома живут: немец же цыганами интересовался! Тут и попробовал Николай поговорить с ними намеками: мол, смывались бы вы, люди добрые, к чертям, из того самого дома! Немчик не понял, обиделся — что он такое делает! — и стал у Николая перед носом руками размахивать. Что он хотел сказать, Солдатенко не разобрал, только влепил мальчишке по роже. Ром есть ром — если что, не удержать!

63

Дому колхозника.

64

Друг, приятель (цыг.).