— Макаров! — вызвал Ян Яныч.

— Я не готов, уважаемый тов.

— Как знаешь. Ну, давай, Юрочка.

Виноградов оглядел каждого со значением, побарабанил пальцами по колену. Любитель пошутить, он не выносил и тени усмешки в свой адрес. Читал он громко, авторитетно:

Пока не гонимся за проком, Пока прекрасен окоём, Давайте думать о высоком Предназначении своём. Пока не съедена рублями Опустошённая душа, Письмо — любимой, строчку — маме Доверь бумаге не спеша. Пока ещё не вышло боком За ложь, за песню с полным ртом, Давайте думать о высоком, О прочем — как-нибудь потом.

Юрочка опустил голову и нашарил стакан.

Алла Евтихиевна мечтательно повела глазами и возразила:

Когда еда с томатным соком В твой полный рот погружена, Давайте думать о высоком Стакане крепкого вина.

Виноградов с негодованием выпрямился:

— Достала ты меня Аллочка! Ещё там. Ты зачем пришла! Если что не нравится, разберёмся тет-а-тет — А Карл тут причём…

А Карл подумал:

«Вот придут они к Алёше Королёву, и что, тоже будут себя так вести? Вряд ли. И Макаров читать не откажется».

— Может, Аллочка, прочтёшь что-нибудь, — попросил Тихомиров.

— Вот вам, — пожала плечами Алла Евтихиевна, — движение гортани:

Гордый гранд, Между гланд Есть обитель — Вы любитель, Ай не рад? Силь ву пле, На коле — Нях под своды, Там вам оды, Прям в дупле. Се ля ви: У любви, Как у пташки Грудь в тельняшке И крови. Соломон Шесть в ООН: «Кем убита Суламита, Чай, ОМОН?» Во дворе, На траве, Сам Невзоров Ищет воров На Литве. Где чисты, Я и ты, Двое юных Ждали в дюнах Темноты. Вся страна Вышла на Митинг в поле — Надо, коли Нет говна. Сядем все! По росе Я без жалоб Побежала б Чтоб посе — Ять добро, Но мокро, Стонет птица, Да стучится Смерть в ребро.

— Алла, это надо чем-то заесть, — сказал Ян Яныч.

— Пожалуйста, — Алла Евтихиевна отхлебнула полстакана. — Я лучше спою:

Вот он идёт, задевая хитоном Тучные ветви с черешнями. Ангел-хранитель, пред Богом проситель За души за наши, за грешные. Как время настанет, ключарь отпирает Врата золотые ключом. Ангел-хранитель по солнечным нитям Придёт к нам и встанет за правым плечом. Горе мне, горе, грехов моих море, — Божия церковь мне их не простит. Сын мною проклят, друг мною предан, Невинный младенец во чреве убит. Ангел-хранитель, пред Богом проситель Молча стоял и печально глядел, — Долго он слушал погибшую душу. И горько заплакал, и не улетел…

Карл помнил, когда Алла это впервые пропела, и слёзы помнил, которые наворачивались. Знать бы, каково ей там, с этими стихами. Но знать не хотелось, а хотелось, чтобы они ушли, и сесть за стол, и охватить голову руками, и написать о них хорошо и серьёзно, отдать им долг. Но он понимал, что отдать долг не получится — то ли кишка тонка, то ли рылом не вышел, и получится просто подачка. Пусть это сделает Алёша Королёв, а он, Карл, подпишется не глядя.

— Ты чего, Карлик, скуксился? Не надо. Мы сейчас петь будем, — сказал Ян Яныч.

— А ты? Разве не почитаешь?

— Как скажешь.

Ян Яныч прокашлялся:

— Хорошо бы собаку купить. Бунин. Это эпиграф.

Зачерпнул — озёрной воды попил. Нет камина — русскую затопил. И собаку себе купил. Что же дальше. Вслед за тобою в бег? Веллингтон? Маркизские острова? В Веллингтоне так же звучат слова, Под Парижем так же растёт трава И повсюду недолог век. Десять лет в лесном костерке сожги. И — неслышны станут твои шаги. А дороги — так широки! Топи да острова. Поброди окрест, И узнаешь, один из ста, Что бывает красная береста, Что бывают гибельные места, А других не бывает мест.

— А ещё? — попросил Карл. Он заволновался: помнил гибельные места на Пелусозере, в Карелии, видел воочию Ян Яныча, качающегося в челноке меж облаков…

— Это? — спросил Ян Яныч.

Месяц — прямо за кормой. Сумерки, плыву домой, Недалёкий путь. Облетевшие леса, Отлетают голоса, И не повернуть… Поутих былой задор. Что за прихоть — всякий вздор Рифмовать, молоть? Для печали нет причин, Может, лучше помолчим До кончины вплоть? Разве что, стишок в альбом… Лунный свет стоит столбом, Тянется за мной. Как просторно, Боже мой! Я теперь плыву домой По воде земной.

В тишине вдруг проявился неслышимый ранее будильник. Он стучал громко и часто. «Девяносто в минуту», — определил Карл.