— Аркаша, — обратился он ко второму пилоту, когда продукты были убраны, — теперь бери кого-нибудь, ну вот хоть Егора Петровича, — Нехаев кивнул в мою сторону, — и отправляйтесь на поиски топлива. На берегу что-нибудь должно валяться. А мы тут займемся благоустройством.

И вот мы с Аркашей медленно идем вдоль береговой черты. С одной стороны — торосистый лед, с другой — заснеженная тундра. И между ними вьется, как дорога, широкая полоса гальки.

То ли ветры выдули весь снег, то ли растаял он здесь быстрее — трудно сказать. Одно хорошо, что мы сели на эту полосу: знаем, что находимся на берегу и есть шансы найти какой-никакой плавник для костра.

Видимость — метров пять, не больше. Но нам с Аркашей повезло. Едва отойдя от вертолета, мы наткнулись на полуистлевший тускло-серого цвета ящик. Это было уже топливо. Потом попался обломок весла, словно обглоданный каким-то острозубым зверем. За веслом нашлась корабельная полочка для графина и двух стаканов, еще не потерявшая естественного цвета.

Шли мы на небольшом расстоянии друг от друга. Сначала молчали, лишь изредка обменивались короткими фразами, а присев покурить, разговорились.

Второй пилот Аркадий Замышляев летал с Владимиром Ивановичем около года, был совсем молодым полярником и потому просто боготворил своего бывалого командира.

— Если бы хоть маленькие оконца были, Владимир Иванович довел бы машину до цели, — пуская дым колечками, говорил Аркаша. — Вот, когда мы перегоняли этот вертолет сюда с завода, нас тоже в одном месте прижало. Ну, думаем, все: сейчас сядем где-нибудь, и жди потом «добро» на вылет неделю или больше. «Ну что, хлопцы, домой летим или садимся?»— спрашивает Владимир Иванович. Конечно, домой! Больше месяца не были. Но — молчим. «Все ясно, — подмигнул Владимир Иванович. — Попытаемся вырваться из тумана». И пошел набирать высоту. Вырвались. Обогнали туман на несколько часов. Потом он как лег — над всем Заполярьем! Нелетную погоду тогда объявили больше чем на неделю.

Замышляев помолчал, потрогал зач: ем-то застежки-молнии на своей куртке и продолжал:

— Может, и в этот раз, не засиживайся мы долго на каждой «точке», успели бы уйти от тумана.

Я подумал, что командир вертолета действительно не зря торопил нас на остановках. А тогда мне (да и не только мне!) это казалось прихотью пилота. Какая разница: полчаса или час посидеть на «точке»? А вылети мы часа на два раньше в обратный путь, возможно, и не было бы этой вынужденной посадки.

Перекурив, мы с Аркашей двинулись дальше, тщательно подбирая выброшенные осенними штормами на берег щепки, обломки досок, аварийных корабельных брусьев, боченочных клепок.

В общем, на костерок дров набрали.

Когда вернулись к вертолету, увидели, что оставшиеся тоже не сидели сложа руки. Из лыж и чехлов было сооружено некое подобие чума — с отверстием для дыма вверху, вполне защищавшее от ветра. Правда, ветра уже не было, зато туманная сырость пронизывала до костей, и у всех было одно желание — согреться.

Я-то чувствовал себя довольно сносно в своей зимней куртке, только ноги немного застыли. Парамонову и летчикам тоже, видно, холод не причинял особого беспокойства. А вот Гордееву в его пальто, похожем на шинельку, и корреспонденту в демисезонном никто не позавидовал бы. Гордеев наглухо застегнулся, опустил у шапки уши, но видно было, что это нисколько не спасало его от холода. Хорошо хоть обут он был в теплые ботинки. У Тимошкина ноги были чем-то обмотаны. Приглядевшись, я понял, что это простеганные поролоновые чехлы из вертолета. Юра поднял воротник, втянул голову в плечи, сунул руки в карманы, но унять дрожь не мог.

Чум поставили в некотором отдалении от вертолета, брезентовые стенки его привалили снегом, чтобы не поддувало снизу, — получилось вполне надежное убежище.

— Ну вот сейчас разведем костер и поедим заодно, — заметно повеселев, сказал Владимир Иванович и, взглянув на часы, добавил: — Самое время ужинать: девятнадцать часов.

Чум внутри оказался довольно просторным. Тесно прижавшись друг к другу, мы смогли уместиться в нем, оставив посредине пятачок для костра.

Бортмеханик принес из вертолета тряпку, смоченную в керосине, сырые дрова вспыхнули, блики пламени заплясали по стенкам, излучая тепло.

Гордеев и корреспондент первыми влезли в чум, пристроились поближе к огню. Сидеть можно было лишь на корточках, ибо на холодной гальке да на принесенном из вертолета металлическом трапике долго не усидишь.

Вот тут я оценил преимущество летных меховых кожаных штанов. Нехаев, Аркаша и бортмеханик Федя сидели прямо на земле — хоть бы что!

Владимир Иванович выдал каждому по ломтику хлеба, по две галеты, вскрыл банку мясных консервов.

— Поскольку чайник мы не захватили, будто к теще на блины собрались, а не в Арктику, — с горькой усмешкой сказал он, — воду придется греть в консервной банке. Поскорее освобождайте ее.

И он пустил банку по кругу.

— А теперь, Федя, — обратился Нехаев к бортмеханику, когда банка освободилась, — приделай сюда проволочную дужку.

— Это мигом.

Федя ползком выбрался из чума и вскоре вернулся обратно с банкой, набитой снегом. В ее стенках он пробил дырки, продел проволоку, так что банку с помощью палки можно было без опаски держать над огнем.

Снег растаял быстро, вода закипела, но ее оказалось чуть-чуть на донышке.

А костерок между тем догорал. Взметнулись ввысь в последнем усилии язычки огня, алые головешки начали меркнуть, тускнеть, и вот они уже превратились в горку сероватого пепла. В чуме сразу стало темно и холодно.

— Хорошего понемножку, обогрелись, а теперь за дело, — скомандовал Нехаев. — Пойдем все искать топливо. Без костра долго не продержимся.

Мы разбрелись по галечной полосе, зорко высматривая, не валяется ли где кусок бревна, доски или еще чего-нибудь, способного гореть. Свои находки мы время от времени сносили в одну кучу.

А чтобы не потерять ее из виду, ставили торчком бревно или обломок доски — и двигались дальше.

Почти до самой полуночи, забыв об усталости, мы собирали и сносили к своему шалашу плавник.

— Это еще наше счастье, что до берега дотянули, — снова повеселел Владимир Иванович, оглядев добычу. — Во льдах ничего бы для костра не нашли.

— Вот теперь можно будет вдоволь кипяточку попить, — обрадовался Федя.

Снова заплясали по стенкам блики огня, чум наполнился дымом, и мы, сгрудившись в кучу, кашляя и чихая, по очереди с удовольствием отхлебывали из консервной банки талую воду. Кое-кто уже клевал носом. Надо было как-то устраиваться на ночлег. Но как устроишься на голой земле?

Выход нашли быстро: из тех же принесенных нами обрубков бревен и досок смастерили в чуме некое подобие нар, бросили на них простеганный поролоновый полог из вертолета. Но поместиться там могли лишь двое.

— Спать по очереди, — распорядился Нехаев. — Двое спят, один костер поддерживает. Первая очередь ваша, — он ткнул пальцем в Гордеева и корреспондента. — Тебе, Аркаша, кочегаром быть. А остальным ничего не остается, как после перекура вновь идти искать дрова.

— Эх, узнать бы, долго еще продержится этот чертов туман? — произнес Парамонов, закуривая. — Папиросы кончатся — совсем плохо дело будет!

— Папиросы что — ерунда, — усмехнулся Нехаев, — Была бы еда да горячая вода. А это пока у нас имеется, значит, ничего страшного. Мы на твердой земле. Дровишки собираем в ожидании погоды. Так что кончайте перекур и двинем.

Сам Нехаев не курил, но, понимая курильщиков, терпеливо стоял рядом, ожидая, когда мы отведем душу.

Я не могу сейчас припомнить, что мы делали день за днем, час за часом, пока Арктика держала нас в своем плену. Все пережитое слилось в один бесконечно длинный, однообразно серый холодный день. Мы по очереди спали, бродили по берегу в поисках дров, получали свои порции скудной еды…

Потом съестные припасы кончились. Нехаев, взяв ружье и посмотрев на каждого из нас, почему-то выбрал в напарники меня.