* * * Все равно мне: человек и камень, Голый пень и свежий клейкий лист. Вечно ровен в сердце вещий пламень И мой Дух непобедимо чист. Всем терзаньям, всем усладам тело Я без сожаленья отдаю, Всем соблазнам я вручаю смело Душу преходящую мою. Мне уже не страшно беззаконье, Каждый звук равно во мне звучит: Хрюкнет ли свинья в хлеву спросонья, Лебедь ли пред смертью закричит. Уж ни жить, ни умирать не буду, Стерлись грани, дали, времена, Только Я — Один во всем и всюду, А во Мне — лишь свет и тишина. Сентябрь 1916 Петербург В лепрозории Утратив все, приветствую судьбу.Тютчев Я захворал проказой. В лепрозорий Меня отправили врачи. Кругом сухая степь. Огнисты зори И пламенно горят лучи. И — как огонь — горят на коже ранки, И мутный гной течет из них, И слышатся всечасно перебранки Соседей язвенных моих. Но чем ни глубже боль пускает корни, Чем ни отравленнее кровь, Тем ярче, радостней и животворней Растет в душе моей любовь. Я — как дитя — шепчу привет былинкам, Что вырастают на дворе, И в воздухе дрожащим паутинкам, И птичьим песням на заре. Когда лежу, щекой прижавшись гнойной К подушке — и гляжу во тьму, И месяц в окна поглядит спокойный, Как брату, радуюсь ему. Пусть догнивает тело от болезни, Но духом я постиг давно, Что я живу в родимой, в милой бездне, Что Макрокосм и Я — Одно. Бациллы, мне терзающие кожу, Со мной пред вечностью равны, И я проклятием не потревожу Святую тайну тишины. Ни зависти, ни злобы я не знаю, Меня не давит тесный плен, Я человечество благословляю Из-за моих высоких стен. Не все ль равно: здоров я или болен, Любим людьми или забыт, Когда мой дух, как птица в небе, волен И сердце от любви горит! Июль 1912 Москва Бродяга Дождик хлещет. Сквозь опорки Слякоть ноги холодит. Ветер треплет на пригорке Ветки голые ракит. Жмется ласково котомка К истомленному горбу, И пою, как птица, громко, Славя путь мой и судьбу. Может быть, я ночью вьюжной Упаду, и вплоть до дня Снег холодный, снег жемчужный Будет падать на меня. И тебе, метель родная, Не страшась и не грустя, Сном последним засыпая, Улыбнусь я, как дитя. Февраль 1913 Петербург * * * Пускай в Меня, как в водоем, Вольются боль, и грязь, и горе: Не в силах молния огнем Испепелить иль выжечь моря! Пусть мириады спирохет Грозят душе уничтоженьем, Но Я – мыслитель и поэт, – Я встречу их благословеньем! Пусть паралич цепями Мне Скует бессильные суставы, – Умру спокойно в тишине, Как умирают в холод травы. Пускай безумье, как туман, Над мозгом сумрачно сгустится, – Мой Дух – безмерный океан: Века пройдут, туман умчится! И снова, как ребенок, Я Взгляну невинными глазами На цвет и прелесть бытия – В глаза ликующему Браме! Март 1913 Петербург

EGO SUM QUI SUM

(АЗ ЕСМЬ СУЩИЙ)

ТРЕТЬЯ КНИГА СТИХОВ

1921-1922гг.

Предисловие

Я знаю, что многие читатели встретят мои стихи с негодованием, что автор объявят безнравственным человеком, а его книжку – общественно-вредной.

Такой подход к делу будет, однако, вполне неправильным.

Дело поэта, – как и всякого художника, – состоит не в том, чтобы строить или переустраивать жизнь, и не в том, чтобы судить ее, а в том, главным образом, чтобы отражатьее проявления.

В жизни же, как известно, всегда было, есть и будет, наряду с тем, что считается прекрасным и добрым, и то, что признается безобразным и злым. Художник, в моментытворчествапо существу своему чуждый морали, волен изображать любое проявление жизни, «доброе» рядом с «злым», «отвратительное» наряду с «прекрасным».

За сюжеты и темы поэта судить нельзя, невозможно, немыслимо! Судить его можно лишь за то, какон справился со своей темой.

Я в моей книге беру современного человека во всей его неприкрашенной наготе.

Рожденные и воспитанные в нездоровых и неестественных условиях, созданных развитием капитализма, все мы – вплоть до самых лучших из нас, – не свободны от эгоизма, от известной косности и распущенности, от склонности к различного рода эксцессам и т.п.

Поскольку я являюсь общественным деятелем – хотя бы, например, в качестве сотрудника Советских газет, – я боролся и борюсь с такими антиобщественными навыками и склонностями,

Но поскольку я выступаю в качестве художника, желающего отразить психологию, скажем, кутилы или дошедшего до предельной черты эгоиста, тем более, если я говорю от лица подобных типов, – я не могу в то же время судить их и подчеркивать в моих стихах, что эти типы – плохи и что их ощущения, переживания и действия суть «зло».

Если я передаю настроения загулявшего литератора, с восторгом говорящего о своем загуле, – это отнюдь не значит, что я «воспеваю» его и утверждаю как нечто положительное. Я только остаюсь в пределах художественной добросовестности, я только рисую, а судить о нарисованном мною образе с моральной или общественной точки зрения предоставляю читателю.