Matka Boska!Моя задумчивая русалочка! Любительница грибной мини-пиццы, с наибелейшей кожей и наисинейшими глазами!!! Сидит на своей хорошенькой попке в двух шагах от меня. Иду за сахаром для своего ужасного кофе и вижу – она!

– Прошу прощения! Здравствуйте, как поживаете вы?

– Хорошо, а вы? – Улыбается вскользь и холодно, но все-таки улыбается. Наверное, не помнит меня.

– Я делаю пиццу вам иногда, и я ставлю ваши диски, вашу оперу, в бассейне. Где вы плаваете. Все вторники.

– Ах, это вы! Мацек, кажется?

– Да. Вы говорите мое имя совсем правильно. Спасибо. – Я отвешиваю легкий поклон и снимаю шляпу.

– У вас довольно необычное имя. И симпатичная шляпа.

– А! Спасибо. – Я смотрю на свою поношенную шляпу. – Она очень старая. Ее носил мой дядя. Когда еще не умер. Разрешал мне с ней играть, когда я был мальчиком. Теперь, если ее нет на моей голове, я по ней скучаю.

– Как она называется? Трилби?

– Да, думаю, по-английски так.

Она все смотрит на меня.

– В шляпе действительно начинаешь чувствовать себя как-то иначе, – произносит этот ангел своими ангельскими алыми губками.

Любить ее очень легко, я так и делаю – люблю ее. Но продолжаю разговор:

– Знаете… знаете, иногда моя шляпа удерживает мои мысли, а то разлетятся они. – И я шевелю пальцами, будто разгоняю свои мысли по кафе.

Она улыбается и опускает взгляд, снова смотрит в книгу, но я чувствую, я знаю – ей интересно. Она хочет узнать, откуда я родом.

– Я из Польши. Знаете Польшу? Из Кракова.

– Вот как? Я слыхала, это красивый город.

– Очень хороший город, да. Вам нравится этот кофе? Ужасный кофе, да? Надо пить много чашек. Много-много, – говорю я очень печально.

Я ведь и не думал шутить, а она смеется. О, что за смех! Могу сказать, она не часто смеется. У нее неумелый смех, «любительский». Рот такой розовый, и смех тоже очень розовый. У меня от этого смеха становится тесно в штанах. А она говорит:

– Я пью чай. Неужели кофе так плох?

– Да, – отвечаю я все так же серьезно, чтобы она еще посмеялась. – Очень плох, но не так плох, как чай. Как пить вы его можете? Дома пил я чай только, а здесь… – И, потому что не могу отвести от нее глаз, а она снова смотрит прямо на меня, говорю: – Вот я сейчас куплю вам кофе, и вы узнаете, какой он ужасный.

– Что вы, не надо! – Теперь лицо у нее все розовое. Так много розового! Приятно посмотреть – как восход. Как порно.

– Ждите вы меня, я принесу. Одна только минута. – Я отрываю глаза от ее лица. Раз!

Когда я приношу кофе, она еще розовая, и я не сажусь рядом. Знаю, когда можно, а когда – нет.

– Вот. Попробуйте. Сами увидите. – И возвращаюсь на свое место, снова берусь за газету. Прикидываюсь таким деловым.

Спиной чувствую, как она там позади меня пьет мой кофе. А еще чувствую себя дураком. Слова на странице – просто черные закорючки, никакого смысла. Зачем я купил ей кофе, если она пьет чай?

– Спасибо, – говорит она мне в спину.

Поворачиваюсь совсем немножко – не хочу пугать ее. Еще решит, что я идиот. А как ей узнать меня, если я не могу говорить с ней по-польски? Но я умею себя вести.

– Пожалуйста. А как же! – киваю я и приподнимаю шляпу. Пусть думает, что я идиот, но вежливый идиот. Джентльмен!

Я читаю, она потягивает кофе. И наверняка разглядывает меня. Ей должны понравиться мои плечи. И шея. Мне кое-что приходит в голову. Ей будет интересно. Я оборачиваюсь и улыбаюсь:

– Вы должны знать – сегодня День всех душ.

– День всех святых? Он был вчера.

– Может, так, а сегодня – День всех душ, и у меня дома на кладбищах будет много свечей в баночках. Znicze. [15]Не цветов, а много-много огоньков.

– Да?

Она осторожно поглядывает на меня. Она вообще очень осторожная и аккуратная. Не могу представить себе, чтобы она напилась, или упала, или испачкалась. Я люблю ее, и мне это нравится. А может, мне нравится эта осторожность и поэтому я люблю ее? Какая разница! Мое сердце раздувается, как огромный розовый шарик.

– Прошу прощения, вам кажется, я болтаю просто, но это так. И я думаю, да, я думаю, это очень красиво. Жалко, что меня нет там сегодня. И жалко, что не видите вы этого. Вы бы не поверили. – Я стараюсь словами, и руками, и глазами передать красоту этой картины. – Повсюду, на всех могилах, – свечи. Сладкий запах пчелиного воска. И светачки иногда.

– Волшебное, должно быть, зрелище, – вежливо говорит она, и ее лицо, оно меняется. Будто у нее внутри вдруг зажглась свеча. – Светлячки! Вы хотите сказать – светлячки!

И хотя в этой стране нет светлячков, мне кажется, теперь она видит наши znicze.

– Когда умер Папа Римский, польский Папа, в Варшаве на мостовых свечи горели и получались слова Totus Tuus, что значит «Все Ваши».

Она ничего не отвечает, просто глядит на меня. Милая, милая моя!

– Я люблю свечи, – улыбается она.

–  Ja tez. [16]По-моему, свечи, с ними все становится таинственным.

Но мы еще мало знаем друг друга, и я чувствую, что пока хватит. Киваю и опять отворачиваюсь. Чуть погодя, может, пару минут спустя я слышу, как ее стул отодвигается, она встает и надевает пальто. Я не оборачиваюсь. Листаю газету. Я – мистер Холодильник.

– А по-моему, кофе не так уж плох, – говорит она, проходя мимо меня.

Ответить не могу: все известные мне английские слова куда-то подевались. А она изо всех сил старается сдержать улыбку, широкую улыбку, и я, Мацек, возвращаю ей эту улыбку. У нас говорят: долг платежом красен.

– А как вас зовут? – обращаюсь я к ее затылку.

Она быстро оборачивается, без улыбки, и смотрит мне в глаза.

– Аня. Меня зовут Аня.

И улыбается, будто радуга по небу. Будто она скинула свитер и осталась в лифчике, в таком сексуальном лифчике из черных кружев.

Как? Аня? Почему Аня?

И я валюсь в какую-то яму. Бывает, идешь себе по ровной дороге, размышляешь: что приготовить на обед, не надо ли купить молока, доведется ли еще когда спать с женщиной, не станет ли кофе еще гаже. И кажется, наперед знаешь, как пройдет весь день до вечера, потому что ты много раз ходил этой дорогой. Каждый день ходишь. И вдруг – бултых! Летишь в черную дыру. Все ниже, ниже, ниже.

Вечером я зажигаю свечу, чтобы не упасть. Свечку ставлю у фотографии мамуси, которая болтает с кем-то. Слушайте, у нас дома делают одну штуку – не так часто, как раньше, но кое-где до сих пор младенцу при крещении дают свечку. Зажженную, и священник окропляет ее святой водой. И эту же самую свечку зажигают на первом причастии и на конфирмации. А когда человек умирает, эту же свечу, его свечу, зажигают в последний раз и вкладывают в его сложенные руки. Вот так.

Жалко, что у меня нет такой свечки. Моей собственной свечки, чтобы зажигать в главные дни и в дни, когда я нуждаюсь в этом. По-моему, зажженная свеча может отогнать одиночество.

Конечно, я боюсь оставаться один в темноте. А вы нет?

Ноябрь

Эвантон

Год идет к концу. Горожане расходятся по домам в темноте. Кого-то встречают ярко освещенные, теплые и людные комнаты, а кого-то – темные и холодные, дожидающиеся, чтобы хозяин щелкнул выключателем. Женщины в магазине судачат о том, что Ночь Гая Фокса пришлась в этом году на воскресенье, и с укоризной качают головами: как же можно, такой неудобный день! Воскресенье! Назавтра в школу! В соседних городах «отстрелялись» накануне, в субботу, но по правилам-то это сегодня, и молодняк уже потянулся к реке, волоча сумки с бутылками и поленьями, даром что дождь сеет с полудня. Самые предусмотрительные захватили палатки и спальные мешки, зная наперед, что ближе к ночи к ним в палатку набьется половина друзей. Взрослые всех возрастов тоже двигаются в ту сторону, некоторые с детишками на плечах. Здесь Мацек, с ним Сэм. Спустились к реке Йен и Аня, а чуть позже – Роза и Гарри. Три костра зажглись неподалеку друг от друга – просто так, случайно. Горожане складывают дрова где придется. Ветер то и дело меняет направление, искры и дым летят то в одну, то в другую сторону, и люди, кроме совсем пьяненьких, переходят с места на место. Со старого моста у брошенной церкви и погоста темные фигуры, кружащие у костров, выглядят таинственными, пришедшими из древних времен. Они кажутся одним целым. Каждый, кто взглянет на них, захочет, чтобы они были частью одной группы; каждый, кто лишь задумается о них, возжелает чего-то, имени чему нет. А потому даже продавщицы из магазина – каждая по отдельности, у себя дома – достают куртки, зонты и направляются к реке.

15

Свечи в стеклянных сосудах ( польск.).

16

Я тоже ( польск.).