Сербину ничего не оставалось, как ответить «Служу трудовому народу» и отправиться на свое место.

               Ворошилов коротко обрисовал международное положение Республики в окружении враждебных государств и, пожелав выздоровления раненым и успехов в лечебной работе медперсоналу, уехал в сопровождении своего многочисленного эскорта.

               Леонид, смирившись со своей участью, с удвоенной энергией ударился в лечебные и оздоровительные процедуры, которые в последнее время стал частенько пропускать, уходя в лес. Его настроение, на радость Фросеньке и детям, выровнялось и стало по-прежнему добродушным и веселым. Как военный, до мозга костей человек, он изменился, видя перед собой ясно обозначенную наркомом цель, и получив приказ неукоснительно следовать ей.

 Глава 32

                    Фрося в свободное время помогала медсестрам и врачам, чтобы не потерять квалификацию, и многому училась заново. Ей нравилась ее профессия, нравилось помогать людям, искалеченным войной. Она видела, как страдают эти большие, сильные мужчины, настоящие воины, и сердце ее переполнялось болью и состраданием.

                     Она стала записывать свои впечатления и истории раненых, ей было интересно то, что у каждого из них осталось за пределами войны. Истории эти были разные, и за каждой из них стояла не только судьба раненого, но и судьба его семьи, зачастую, горькая и изломанная.

                     Фрося всегда была глубоко верующим человеком и понимала, что многие свои мысли она не может не только высказать вслух, но и записать в свою клеенчатую тетрадку, которая могла ненароком попасть в чужие руки, а религиозность преследовалась строго… Но иногда она не сдерживала свои порывы и шепотом молилась у постели раненого, прося у Господа даровать ему облегчение, и видела, как благодарностью зажигаются его глаза …

                     Видя каждый день боль и страдания, она особенно остро стала чувствовать роль женщины-супруги, женщины-матери в жизни солдата, защитника Родины. Ведь он, уходя на войну, кладет на алтарь Отчества все самое-самое дорогое: и свою, часто большую, семью, и свой дом, и свою жизнь… И совсем неожиданно в её голове стали складываться стихотворные строчки. Сначала она боялась их, прогоняя, считая наивными и нескладными, но постепенно увлеклась этим не на шутку и стала записывать стихи в тетрадь. Фрося никому не показывала свои стихи, и даже от Леонида скрывала свое увлечение, а тетрадь со стихами прятала за подкладку старого пальто, которое Леонид уже не носил, а Толику оно было еще велико...

                     Но однажды зимним вечером, уложив детей спать и, видя Леонида в добром расположении духа, она вдруг решилась прочесть ему свой стих о женщинах. Фрося не знала, как начать разговор о стихах, но Леонид вдруг сам завел разговор на эту тему.

                     - Фросенька, а что ты все пишешь и пишешь в свою тетрадочку заветную? Уж не стихи ли? – и широко улыбнулся.

                     - Ты как догадался? – зарделась Фросенька.

                     - Ух, ты! – воскликнул Леонид. – Так я угадал, что ль?

                     - Тише ты! – полушепотом сказала Фрося. – Детей разбудишь…

                     - Да они сегодня так убегались, что их и пушкой не разбудишь! Не переживай! Так что там у нас насчет стихов?

                     - Пишу, Лёнь! – снова засмущалась Фрося. – Не знаю только, что получается. Стыдно даже тебе прочесть. Вдруг засмеешь!

                     - С чего это я должен засмеять? – удивился Путник. – Я всякое умение уважаю. А уж писательское… Коль дал тебе Бог стихи писать, так не гневи его! Пиши!

                     - Ну, хорошо! Я тебе прочту про женщин. Ну, про тех, кто мужей и сыновей на войну проводил. Интересно тебе будет?

                     - Да ты что спрашиваешь?! – Сербин придвинул свой стул поближе к столу и приготовился слушать.

                     - Нет, погоди! – Фрося вскочила и сбегала во вторую комнату, которая служила им спальней. Вернувшись с тетрадью, она полистала ее и, найдя стихи, сказала:

                     - Ну, вот, слушай!

                     - О, женщины! О, матери России! – начала Фросенька и вдруг поперхнулась. – Погоди! Ох, не привычно мне свои стихи читать. Первый раз ведь… Начну сначала…

                     Она читала тихо и медленно, стараясь не проглатывать слоги, а Леонид внимательно слушал, подперев рукой голову.

 - О, женщины! О, матери России!  В войну, великих испытаний час  Вы за мужей своих всегда молились  На тускло-золотой иконостас…  Но равнодушно взирают лики  На матерей заплаканных и вдов.  Неумолимый и великий,  В кошмарах вечных полуснов  Застыл и Спас Нерукотворный,  До долу опустив глаза....  Упали вдовы на пол черный,  На колени под образа…  - О, Матерь Божья пресвятая!  Заступница, опора, мать!  Оборванную нить сплетая,  Не в силах мы мужчин сдержать!  Они уходят на рассвете,  Чтоб не вернуться никогда!  И погибают в лунном свете  И гаснет яркая звезда,  В душе зажженная любовью...  Как это горе пережить?!  За мир они платили кровью.  Ушли, чтоб головы сложить  В кровавой битве за Россию!  За дом родной и за семью!  Где небо дышит светлой синью,  Они нашли судьбу свою!  - Спаси, Заступница, спаси родная! -  Рыдают женщины в церквях,  Мужей и сыновей теряя,  И в городах, и в деревнях,  От ран незримых постепенно тая…  - Спаси, Заступница - терпеть невмочь!  Но ангел смерти, мимо пролетая,  Мужей и сыновей уносит прочь…

                       - Ну, ничего себе! – только и смог промолвить Леонид. – Кто бы мог подумать, что в тебе такой талант сокрыт!

                       Он долго сидел, задумавшись, переваривая услышанное. Видно было, что стихи просто потрясли его.

                       - А еще что-нибудь… - вдруг тихо сказал он и просительно посмотрел на жену.

                       - Лёня, стесняюсь я, - Фрося потупилась. – Впервые ведь…

                       - Ничего, читай. Мне очень понравилось.

                       - Ну, хорошо! – она перевернула несколько листов тетрадки. – Это про нас с тобой, хоть имена другие. Наши я вписать постеснялась. Ничего?

                       - Наверно, правильно! – поддержал ее Леонид. – Чего наши имена в стихи вплетать? Чай, не герои какие! Читай, Фросенька!

 Ох, и плакала Краса, сердце рвала!  Всю подушку искусала от горя...  На войну казака собирала -  В путь далекий за Черно море.  - Не ходил бы ты, Гнатушко, любый мой!    Ведь седой уж, да телом израненный!    Ой, не вЕрнешься ты с войны домой!    Ни живой не придешь, ни пораненный!    Мое серденько рвется от горюшка,    На кого ж ты меня покидаешь-то?  - Моя долюшка - в чистом полюшке!    За курганами да в сечи крутой!  Весь ремнями Гнат опоясался.  Саблю вострую да кинжал надел!  Да с Красою своей попрощался он,  Целовал детей, да на кОня сел...    Долго пыль на шляху кучерявилась...    Долго Настюшка вслед глядела...    Дни и ночи дивчина печалилась,    Да на степь все глаза проглядела...  Уж два лета, как не было весточки.  Две зимы Краса горевала!  Но весной изумрудились веточки,  И кукушка ей весть куковала,  Что живой ее Гнат, здоровехонек.  Что закончил он битву славную!  А ее - Красу не забыл вовек!  И домой спешат хлопцы бравые!    И Краса веночки сплетала    Да во чисты углы все вешала...    Вот уж пыль на шляху опала...    У калитки Гнат ее спешился!