Натка приостановилась, застегнула Валерию куртку на все пуговицы.

— Да ладно, — взбрыкнул Валерий, — не хватало еще этого, как маленькому.

— Застудишь бронхи. Пока молодой — горячий, а потом…

Валерий сдался, а сам подумал: «Взрослая какая-то Натка».

— Давай, Натка, понесу и медведя, замерзли руки?..

Он остановился. В окнах Наткиного дома горел свет.

— Папа еще не спит, — сказала Натка, загораживаясь от налетевшего резучего ветра.

Они вошли в подъезд, и Натка щелкнула выключателем, прикрывая от света глаза рукой.

— Спасибо, Валера, за вечер. Спокойной ночи. — Натка улыбнулась ему, взяла игрушки и побежала не оглядываясь по ступенькам. Хлопнула дверь.

Валерий шел и все досадовал — даже не поцеловал Натку. На крыльце общежития он остановился, стараясь угадать Наткин дом, поселок. Он еще теплился редкими огнями, с реки наплывал и штриховал фонари редкий туман. Валерий прислушался: в распадке потинькивал, крепчая, мороз.

«Скорее бы утро, — сказал себе Валерий, — да на работу».

Он с трудом, со скрипом отворил дверь. Стараясь как можно тише стучать мерзлыми ботинками, проскользнул в сушилку, захватил с вешалки подсохшую робу и на вытянутых руках понес ее по коридору в комнату. Толкнул дверь и удивился: на кровати Петра Брагина без пиджака, в галстуке сидел Семен и читал «Огонек», он даже головы не поднял, когда вошел Валерий.

— Что же это ты, жених, бросил невесту?.. — сказал Валерий.

— Невеста без места — жених без венца, — ответил недружелюбно Семен.

— Ты чего такой сердитый?

— Из-за чего мне, по-твоему, радоваться?

Валерий сбросил ботинки, уселся с ногами на кровать и стал греть руками пальцы ног. Посмотрел на Семена: непонятно, чего человек хохлится, чем недоволен? Зеркало на стене отражало портрет Сергея Есенина с трубкой — подарили ему ребята за песню «Выхожу один я на дорогу». Зеркало, наверно, Петро заберет. А вот этих артисток — испохабил всю комнату, со всего света насобирал, наклеил, — этих соскребать надо: заглянет Натка, что подумает? Валерий так рассматривал свою комнату, вроде Натка собиралась переходить сюда. Мосты… мосты, пожалуй, можно оставить, все равно живешь как в лесу, в этой арматуре. Валерий попристальнее вгляделся то в один мост, то в другой, которые собирал где только мог Петро и наклеивал. Тут были и фотографии, и вырезки из газет, из журналов. И чем Валерий пристальнее их разглядывал, тем все больше находил интересных деталей, конфигураций. У каждого моста как бы появлялось свое лицо, своя фигура и даже характер.

— Надо же, — вслух удивился Валерий. — Пусть мосты остаются, а вот артисток соскребу. Слушай, Семка, а ты кого ждешь?

— Тебя.

— Меня? Я пред ваши светлы очи явился.

— Это еще надо узнать, светлые ли они у тебя, — огрызнулся Семен.

Валерий засмеялся, но тут же осекся. Семен и не думал шутить. Валерий встал, подошел к столу. Семен упорно не поднимал головы от «Огонька». Валерия с силой приподнял голову Семена от журнала. Семен оттолкнул его руку.

— Сядь, Валерий.

Валерий сел.

— Ясные, говоришь, твои глаза? Бесстыжие — вот какие!..

— Объясни! — повысил голос Котов.

— Что объяснять. Одну охмурил, за другую взялся, красюк синегорский… Неотразим, да?!

Семен встал.

— Ты чего, — насторожился Валерий.

— И двину, не посмотрю, что здоровый. Ишь, моду взял, у нас так не делают.

И Семка направился к двери, но Валерий преградил дорогу.

— Подожди, Семен, ты что, влюбился в Натку?

— При чем это здесь. Она девчонка славная, беззащитная. Опалит крылышки вот об таких.

— А если я ее люблю!

— Это еще что? Когда успел?

И Семен не мигая уставился на Валерия.

— Смотри! — повысил он голос. — Еще с Наткой бесчестно поступишь, не брат ты мне… — и захлопнул за собой дверь.

Валерий повертел головой, будто искры за воротник нападали.

— Ну денек, — выдохнул он и устало опустился на кровать. — Ну, Семен, вот рыжий ерш… Правду говорят: в тихом озере черти водятся… Но ведь он-то прав. Эх, Семка, Семка.

Сколько Валерий так просидел, не ощущая босыми ногами ледяного пола, не знает. Из забытья его вырвал Петро. Он ворвался в комнату и с порога запричитал:

— Валер, будь другом, перейди к Семке, у нас уж с Ольгой кишки в брюхе замерзли. У них в общаге новенькая дежурит… Не пустила.

— Буду. — Валерий свернул простыни, одеяло, подушку и вышел.

Оля в коридоре жалась к стене. Видно было, что она очень замерзла. Даже веснушки спрятались. И вид у нее был сиротливый. А взгляд — боязливый — резанул Валерию сердце жалостью, и почувствовал он себя виноватым, что не в состоянии помочь другу так, чтобы глаза Олины светились счастьем. Валерий толкнул дверь в комнату Семена. Семен лежал поверх одеяла в галстуке, с открытыми глазами.

— Можно? Я у тебя вздремну?

— Ложись…

СЕМЕН КОРЕШКОВ

«Пока, Семен, за материнскую юбку держаться будешь — ходить не научишься», — сказал дядя Вася Пермяков между прочим, а Семену эти слова в душу запали. «Тоже скажет дядя Вася, я в седьмой перешел, а он «ходить…», — рассказал Семен матери.

Семен любил мать, да у него на всем белом свете, кроме нее, никого и не было. Да вот еще Люда Арефьева — соседская девчонка. Они с ней и росли вместе и играли одними игрушками. Болезненного Семена ребята не принимали в свою компанию. Вечно мать кутала его в теплый, из овечьей шерсти платок, он и походил на девочку, а для Люды живая кукла. Люда обожала Семочку и, хотя была на год младше Семки, считала себя старшей и тоже Семкиной мамой.

Семка подрос и горой стоял за Люду, но все равно она считала себя взрослой, кутала Семку, и, чтобы его «не охватило ветром», как говорила тетя Люба — Семина мама, Люда крепко стягивала концы платка на Семкиной хлипкой спине.

Отца Семка не знал, да особенно и не задумывался, какой он есть. Но однажды, Семке тогда было года четыре, заехал к ним дяденька, в летных унтах, кожаной на меху куртке. Семка прибежал домой, увидел зареванную мать, налетел на дяденьку с кулаками. «Ты не смеешь, Сема, так на своего отца», — заступилась мать.

Дяденька в летной куртке ушел и больше никогда не приходил. И потекла жизнь Семки спокойная, без особых перемен и захватывающих событий, если не считать первый школьный звонок.

Люда не могла бросить на «произвол» судьбы своего Семку, да и самой ей страсть как хотелось сесть за парту в Семкин класс. Знакомая учительница не прогнала: «Пусть посидит день-два — надоест». Так Люда и осталась в Семкином классе.

Зима сменяла лето, и каждый раз мать Семки ждала, что за лето окрепнет сын, но за шесть лет Семка только вытянулся, но обогнать в росте Люду так и не смог. Как был «ботва», так и остался, узлом вяжи Семку. Вторым событием, изменившим Семкину жизнь так, что стало жаль времени на сон, — было появление этажом выше дяди Васи Пермякова. Дядя Вася приехал с Севера и совсем не походил на пенсионера — заядлый рыбак, он и Семку втравил в рыбалку. Прибегут из школы: Людка к себе домой, Семка бух, бух по лестнице к дяде Васе. В однокомнатной квартире у дяди Васи порядок: на полу ковровая дорожка, диван, два кресла, два стола и еще места хоть в хоккей гоняй, не то что у Семки, как говорит дядя Вася: «Свинья ляжет, хвоста некуда протянуть». Дядя Вася и второй стол поставил для Семки.

Семке очень хотелось, чтобы мамка с дядей Васей поженились. Вот бы как славно было. Дядя Вася и к Семке заходит чаю попить. Мать тогда оладьев настряпает и все дружно сидят за столом, говорят по-семейному. Другой раз прибежит Семка с улицы, а мама с дядей Васей сидят, хорошо беседуют. Что бы им не быть вместе. Что-то недобирает Семка своим неокрепшим умишком.

Дядя Вася если не рыбачит, то зазря дома сидеть не станет, не может — он сам об этом Семену высказывал. У него дружба с соседним механическим заводом, завод-то, правда, с одной трубой — ремонтный, но все равно стучит, шипит, ухает. Первый раз дядя Вася взял Семку с собой на завод, так Семка там ничего и не понял.