Татьяна, которая русская душой, сбирается из подмосковной в столицу. Ходу санному до Москвы — часа три-четыре, а то и более. Идет вопрос: как она будет справлять малую, скажем, нужду?

Вообще, как смотрелись изнеженные дамочки на конном пути из Питера в Пятигорск? Та же печоринская Вера? Как в этом смысле обустраивалась кавалерист-девица? Скажем, сортир. По лихому военному времени это в лучшем варианте халабуда на три-четыре очка, а так — канавка.

А многочасовые переходы верхом, да плюс дамские дела? У меня два ответа. Первый. Чувствительность тогдашних носов была грубее, чем у нас теперь, да и ханжества было в этом деле, как ни странно, поменьше нашего.

Второй. Возможно, существовала некая дорожно-каретная гигиена, полностью утратившаяся с появлением чугунки. Возможно, это было даже и высокое искусство, дар своего рода. Ведь недаром Гоголь с удовольствием отмечал, что любезный Чичиков в любой дороге выглядел огурцом. И брусничного цвета. Вы наверняка заметили, что в самом занюханном аэропорту завсегда мотается оживленная компашка, чистенькая и свежая на зависть, будто и не ждали своего рейса сутки вместе со мною, изнуренным и помятым. Они будто родились в аэропортовском медпункте, и вся эта предполетная каша им дом родной, в отличие от меня, неприкаянного и засалившегося с первой минуты появления здесь; хотя и старался ничего без крайней нужды не лапать, а двери открывать локтем либо вскакивать вослед предыдущему. Полагаю, что эти неувядающие создания — реликты из той пушкинской поры, владеющие секретом безбедно быть в дороге. Опрятно быть. Получается наслаждение от самого факта дороги и, черт возьми, каким-то макаром самоочищаешься.

А у меня елки-палки, штаны пузырем, глаз заплыл, озноб колотит. И охота домой. И еще не улетел, и куришь, куришь… А мильтон, зараза, гонит с сигаретой на мороз (я в сортире не курю). А какое на морозе курение? Так, одно предисловие.

А эти фламинги в своем углу радостно так обсуждают, что рейс отложен еще на три часа. Тьфу ты, напасть!

В кои веки захотел написать эссе — получается какое-то поссе.

Обнимаю.

Грант Разгильдяй

10.08.93

Магадан.

Мастер! Вот Вам моя «Грустная пародия».

У ПОПА БЫЛА СОБАКА… У меня была собака. Я ее любил. Нет, не глупую собаку — Я любовь убил. Улетела та собака В дальние края. Я молчу, не в силах плакать, Опустевший я. * * * Я тихо ухожу из Ваших снов. Из Ваших слов, из Ваших дальних комнат. Так бережно уходит лишь любовь, Которой есть что нежить и что помнить.

Да! А ежели «художественного» и «писемного» Чехова сложить, а потом поделить на два — получается любопытная среднеарифметическая формула: «Мисюсь, где ты, едрена вошь…»

Кстати, в одной из художественных вещей он сказал очень четко: «Жизнь — прекрасный цветок. Пришел козел — и слопал».

А умирая на чужбине, немецкому доктору облегчил определение диагноза: «Их штербе» («Я умираю»).

Отличный парень был: я согласен с Вами.

Разгильдяй Грант

Без даты.

Магадан.

Мастер! Касательно возникновения марксизма в России.

Скромный пьяница из Трира, Тихоходный Карел Маркс, В добром тамошнем трактире Дул баварское и шнапс. Ел сосиску под томатом, Что-то в нос себе шептал, И, разделавшись с салатом, Бормотал про капитал: Мол, с финансами не густо, Да подводит Фрэд-нудак… Так и шло. Но как-то русский Завалился в тот кабак. У него мошна с лопатой, Брют и трюфель завсегда… Только эдак скучновато Жить на свете, господа… Чтобы сбыть избыток силы, Заварушка бы нужна. А для этого Россия — Подходящая страна. Истаскать державу в войнах, С панталыку сбить народ, Заварить крутую бойню Да царя скостить в расход. Раскурочить богатеев, А хабар пустить в дележ… Только надобно идею Присобачить под балдеж. Но с идеей туговато, На пророков дефицит… Стоп! А что вон тот мохнатый Там за столиком гундит?! Пересел, да так удачно, Потому что в тот момент Герр профессор очень смачно Материл истеблишмент: «Женни-шлюха унд метресса, Энгельс Фрэд — буржуй, павук… Фюр прогрессум ин процессум Надо их пугайт на фук!» «Спелись Фрэд и баронесса, Словом, капитал и знать, И без всяких там процессов Надо гадов расстрелять!» «Только надо бы помяхше: Твой идеум ошен крут…» «Не боись, профессор: нашим Это — самое зер гут!» Из-за стойки дед трактирщик С благодушием взирал, Как профессор полунищий Что-то барину вдувал… Так в запойном пароксизме В предзакатный тихий час Подружились два марксиста К общей радости для нас.

Аминь. Обнимаю, не болейте, дядя Вика, не горюйте.

Ваш разгильдяй Грант

15.09.93

ПОСЛЕДНЕЕ ПИСЬМО

Дорогой дядя Витя!

Как я рад, что Вы живы и телом и душой. Душой? — потому, что так долго горевать о смерти Яна Вассермана может только живая душа.

Не думаю, что он ушел от водки.

Приведу старый анекдот из раньшего времени.

Ползет еврей из Союза через границу и видит погранца, сдергивает портки и становится торчком, изображая большую нужду. Тут подгребает погранец со своим верным Карацупой, и происходит такой разговорчик:

— Что делаешь?

— Гажу…

— А почему дерьмо — собачье?

— А жизнь какая?

И смешно и грустно, но сколько Янов ушло из той собачьей жизни…

Вы приказываете мне писать прозу… Увы, для такого дела потребны стайерские данные, а у меня короткое дыхание спринтера. Я где-то вычитал, что классный бегун на стометровке успевает выдохнуть пару раз. Впрочем, черновики свои пишу в толстенных амбарных книгах, а они вполне сойдут за дневники. К тому же мне как-то больше с руки скудные мысли рифмовать. Мне, мракобесу, подавай четкий ритм и точные рифмы. А для примера, покушусь на несколько высокопарное, но очаровательное стихотворение в прозе И. С. Тургенева. Как хороши, как свежи были розы, И робкий гром, и капельки в пыли… Теперь зима. Свистящие полозья Нас навсегда с тобою развели.