Она замолчала. Никто не пошевелился, и она начала читать стихи, которые — ради того, чтобы Донал снова, хоть и в самом конце, появился в моей книге, — я приведу целиком. А если кто из моих читателей не любит поэзию, что ж… Они тоже могут — выражаясь образно (ибо я не хочу никого обижать) — пойти и выкурить трубочку–другую на кухне.

Жаворонок

Человек:Жаворонок, постой!Песню свою не пой!Поговори хоть минутку со мной,Послушай меня, наконецВесь день просвистел вчера,И снова поёшь с утра!Ох, не доведёт тебя до добраВеселье твоё, глупец!Сколько можно свистатьИ в облаках летать,Звонкие трели свои рассыпатьДаром на белый свет?Разве не знаешь тыГоре людской бедноты?Нет тебе дела до их маяты,Нет в тебе сердца, нет!Лучше с небес спустись,Червей поищи, потрудись,Деток своих покорми, не ленись!Пользы с тебя ни на грош!Надо жене помочьБедняжке одной невмочь.Бьётся она весь день, всю ночьА ты всё поёшь да поёшь!Вниз хоть раз посмотри:Видишь, идут косари?Скосят твой луг до вечерней зари.Как тогда будешь жить?Спускайся скорей сюда,Пока не пришла беда,Пока не коснулась коса гнезда,Не всё ж без забот парить!Ты видно сошёл с ума А ну, как придёт зима?Песни не сложишь, как хлеб, в закрома,Будет тебе урок!Видно, придётся ей,Бедной жене твоей,Трёпку тебе задать поскорей Может, и выйдет толк!Жаворонок:В заботливых ладоняхГнездо моё лежит,И серп его не тронет,Но мимо просвистит.Весельем небо дышит,Мне ветер старый друг,Я с ним парю и вижу,Как дивно всё вокруг!Моя простая песняЛетит к жене моейИ радостью небеснойСердечко греет ей.Здесь в небе так прекрасно!Такая благодать!Когда б ты мог поднятьсяИ это увидать!Покрыто сердце пылью,Но руки рвутся ввысь.Ты к солнцу, как на крыльях,В молитве поднимись!Человек:Ты смело и cвободно,Летя, звеня, паря,Как внук седой ПриродыВ чертогах у Царя,Поёшь, не зная страха,О счастье и любви Моя простая птахаС мелодией в крови.Священник мой незнатныйБез ризы и венца,С сердечком благодатным,С восторгом без конца,Поёшь ты в упоеньеИ, как левиты встарь,Возносишь всесожженьеНа плотяной алтарь.Хожу в тоске сердечной,Вокруг туман и мгла,А ты, пророк беспечный,Взлетаешь выше зла.Даётся мудрость туго,Гордиться не с руки.Возьми меня, пичуга,К себе в ученики.Ведь если ты так весел,Беспечен и не пьян,Тогда тебе известенБальзам от горьких ран.За завесью унылойТы видишь тьмы конец,Твоей достанет силыНа дюжину сердец.И все твои собратьяСнуют то там, то тут,Крылатой, звонкой ратьюХвалу Ему поют,Молве людской не внемлют,Не сеют и не жнут,Пока ничком на землю Однажды не падут.

Прочитав стихи, сэр Гилберт и леди Гэлбрайт удалились и пошли в новую часть дома, где находились их комнаты и спальня. Проходя по мосту, Джиневра почти всегда бросала взгляд вниз и вверх вдоль пустого русла, виднеющегося в скале. Сегодня она, как обычно, остановилась и выглянула в окно. Внизу пересохшее русло выходило в широкую даурскую долину, вверху его перегораживал оползень, за которым, весело сверкая, бежал с горы ручей. Гибби показал на него. Джиневра с минуту смотрела вдаль и затем тяжело вздохнула. Он спросил её — теперь они разговаривали, скорее, как два духа, слившихся в одно; даже знаки и жесты были им порой уже не нужны, — почему она вздыхает, чего ей так не хватает.

— Только песенки моего ручейка, Гибби, — ответила она.

Тогда он вынул из кармана маленький пистолет и положил его ей на ладонь. Затем он открыл окно и знаками показал, что она должна выстрелить.

Джиневра никогда не стреляла из пистолета и немножко испугалась, но ей было бы стыдно не исполнить любую просьбу своего Гибби. Она подняла пистолет, рука её дрожала. Он накрыл её своей, и дрожь сразу утихла. Она нажала на курок и тут же выронила пистолет, пронзительно вскрикнув. Он дал ей знак внимательно прислушаться. Ещё секунда — и вдруг, как стократное эхо, раздался мощный грохот, скачущий с горы на гору, как гулкий, раскатистый гром. В следующее мгновение Джиневра увидела, что оползень со страшным шумом катится вниз по руслу, подпрыгивая и крутясь: это бурые от земли волны ручья, беснуясь от сумасшедшей радости, с ликующим кличем возвращались в своё родное русло. Джиневра смотрела на всё это, приоткрыв рот от изумления и радости, которая превратилась почти что в испуг, когда вода, как живая, с рёвом приблизилась к мосту и с размаху кинулась под него. Они обернулись и увидели, как ручей несётся дальше, спускаясь к Лорри по крутым уступам своего русла. Пока они смотрели ему вслед, комки земли в воде растаяли, волны прямо на глазах становились всё чище и чище, и через несколько минут под мостом текла, играя и танцуя, уже самая настоящая речка со светло–коричневой водой, прозрачной, как дымчатый горный хрусталь, и её неистовый рёв сменился нежным журчанием.

— Давай посмотрим на него из моей комнаты, Гибби! — сказала Джиневра.

Они поднялись в её башенку, выглянули из окна и стали смотреть на воду. Они смотрели на неё до тех пор, пока в сгустившихся сумерках волны стали уже почти неразличимыми для глаза и угадывались лишь по неясному и непрестанному движению.

— Мой старый добрый ручеёк! — сказала Джиневра. — Со своей старой доброй песенкой! Послушай, Гибби, он не забыл ни одной нотки и поёт совсем, как прежде. Ах, Гибби, какой чудесный подарок!

«Будь я ручьём вроде тебя», — запел Гибби, и Джиневра ясно услышала знакомые слова, хотя Гибби мог повторить лишь мелодию, найденную для них так много лет назад. Джиневра подошла и положила голову ему на грудь, тесно прижавшись к своему молчаливому мужу. Поверх её милой каштановой головки он смотрел в прохладную весеннюю ночь, сверкающую звёздами и испещрённую тенями от высоких гор. Его взгляд вскарабкался по ступеням Глашгара к одинокой вершине, живущей посреди Божьего света. И даже если на своём пути он не встретил ни одного привратника Небес, которого можно было увидеть человеческими глазами, то ему и не нужно было видеть ни прекрасных лестниц, ни сходящих по ним ангелов, ибо Тот, Кто лучше и больше всех ангелов на свете, был здесь, рядом с ними.