[141]

Разрушенная хижина [142]

Часть I

Июльский день, в зените солнце встало; Ландшафты юга были чуть видны Сквозь дымку; а на севере холмы Вставали в чистом воздухе, являя Нам склоны, испещрённые тенями Готовых к битве тёмных облаков[143]. Лежали тени вплоть до горизонта В упрямой неподвижности своей, С заплатками из солнечного света. Как славно на прохладном мягком мхе Беспечно растянуться у корней Гиганта-дуба, что столетней кроной Рождает сумрак[144], где в тени росистой Поёт крапивник, и мечтаний полон, Ты, в забытьи от этих мирных трелей, Косой бросаешь взгляд, и всё вокруг Покажется сквозь ветви отдалённей И мягче.                     У меня иная участь. Я пересёк широкий голый выгон, Скользя на нём усталыми ногами; Когда же на коричневой земле Я растянулся, то не смог от зноя Ни отдыха найти, ни отогнать Рукою слабой тучу насекомых, Жужжащих у лица; им вслед утёсник Потрескивал, бросая семена. Поднявшись, я пошёл вперёд, к деревьям, Что одиноко высились вдали; И подойдя, в тени кустистых вязов, Растущих из одних корней, нашёл там Руины дома — голых стен четвёрка Смотрела друг на друга. Оглянувшись, У двери я увидел старика; Один, он растянулся на скамейке. С железным наконечником стоял В сторонке посох. С радостью признал Я в нём того, кто горд был скромной жизнью, Почтенный Армитедж, мой добрый друг, Столь милый мне, как солнечный закат.                               Пред тем два дня Попутчиками были мы, я знал, Что рядом он живёт, и вот с восторгом Теперь его узрел в тени прохладной. Его сума с товаром деревенским Подушкой послужила. Он лежал Задумчиво, с закрытыми глазами, А тени от колышущихся вязов Ему лицо пятнали. Угнетён Жарой и жаждой, я со всей душой Приветствовал его, узрев, довольный, Промокший край на шляпе старика, Как будто б ей он черпал из ручья. Он встал, и предложил подняться мне На стену, где подсолнечник цветистый Выглядывал на тропку.                                         То был сад, Запущенный теперь, где сорняки Истоптаны ногами проходящих, Где дал крыжовник тощие ростки, И скудными безлистыми стеблями Смородина тянулась через верх Разрушенной стены. В том мрачном месте Я под шатром из толстых веток ивы В прохладном уголке нашёл родник, Наполовину скрытый сорняками. Но, жажду утолив, я в тень скамьи Вернулся, и пока стоял без шляпы, Чтобы поймать прохладу ветерка, Старик сказал: «Я вижу вкруг себя То, что не видно Вам. Ведь умираем Не мы одни, но те, кого любили Мы в нашем скромном уголке земли, Уходят с нами, иль другими станут, И даже благо будет позабыто. В балладах и элегиях поэты Оплакивая прошлое, взывают К холмам, потокам, рощам, чтоб скорбели, К бесстрастным скалам — но не праздно, нет: В их просьбах голос слышится другой, Покорный силе творческих порывов Людских страстей.                     Сочувствие друг другу У сходных душ в покое безмятежном Задумчивым умом овладевает И мыслями. За водами следил я Того ключа, и кажется, что мы Скорбь ощутили общую. Для них Порвались узы братства; было время, Когда руки касанье ежедневно Покой их нарушало, и они Служили людям. А теперь к воде Свисает паутина, и на влажных И слизистых камнях лежит не нужный Осколок деревянного ковша[145]; Как мне он тронул сердце!                               День настанет, Когда я не смогу придти, её же, Встречавшую меня средь этих стен С дочерней лаской, как своё дитя Любил я. Сэр! Добро ведь гибнет первым, И чьи сердца, как пыль от зноя, сухи, Сгорят как свечи. Множество прохожих Благословляли Маргарет, когда Она им подносила с нежным взглядом Прохладу родника, и каждый принят Был с радостью, и всем тогда казалось — Они любимы ей. Она мертва. Червь на её щеках[146], её лачуга, Лишённая наряда нежных роз И сладкого шиповника, ветрами Пронизана, а на стене — земля С пыреем и травой. Она мертва. Крапива чахнет, греются гадюки Там, где сидели мы, когда младенца Она кормила. Жеребёнок дикий, Бродячая телица и осёл Прибежище найдут у дымохода, Где раньше билось пламя очага, Через окно дорогу освещая Весёлым светом. Вы, простите, сэр, Но хижину я часто представляю Совсем живой, пока мой здравый ум Слабеет, уступив безумью скорби. У ней был муж, прилежный, работящий, Не пьющий, верный. Летом поднимался И на станке своём работал ткацком Он прежде, чем росистую траву Косилкой подрезали, а весной — Лишь звёзды гасли. Те, кто проходил Здесь вечером, за изгородью сада Его лопаты слышали удары: Он после всех трудов дневных работал, Пока цветы и листья не терялись Во тьме ограды. Так и шли их дни, В согласье, в мире, двое малышей Надеждой были их, как Бог на Небе. Не помните ли, десять лет назад, Два года на полях болезнь сгубила Пол урожая. Небеса в довольстве Несли ещё беду — чуму войны[147]; Счастливая земля сразила сердце — То было время горестей и мук. Бродя среди домов с моим товаром, — Одеждой зимней — я увидел все Невзгоды этих лет. Как в сновиденье Богатые смешались с бедняками, А бедные погибли, и теперь Другие здесь. А Маргарет в то время, Не зная расслабления, привыкнув Лишь жертвовать собой, в теченье года Злосчастного бороться продолжала, Не унывая. Но вторая осень Свалила в лихорадке мужа. Он Болел так долго, что, вернувши силы, Нашёл запасы малыми — их всех Не хватит, коль наступит час невзгод: Все съедено. То было время бедствий, И множество ремесленников были Своих трудов вседневных лишены, С семьёй хлеб милосердья получая В приходе, — а могли ведь быть счастливей, Чем птахи, что всегда клюют зерно Вдоль изгороди, или же чем коршун, Устроивший гнездо на скалах гор. Беда пришла и к Роберту, кто жил В том бедном доме. Он стоял в дверях, Насвистывая множество мелодий Безрадостных, иль вырезал ножом Уродцев на верхушках кругляков, Иль в праздности искал в углах укромных То хижины, то сада, чтобы сделать, Для пользы, красоты, иль балагурил С прохожими, и новости от них Тревожно узнавал, где есть работа, Весною, летом, осенью, зимой. Но всё впустую; скоро добрый нрав Его стал тяжким, даже неприятным, От нищеты он раздражённым стал, Сердитым. День за днём он падал духом[148], Не зная, то ли дом оставить свой, Подавшись в город, то ли здесь блуждать Среди пустых, невспаханных полей. Подчас он говорил с детьми небрежно, На них сердился; а в другие дни Игрой их развлекал в веселье диком; О, что за жалость видеть эти взгляды Детей невинных. «Каждая улыбка Мне раздирала сердце», — говорила Мне Маргарет тогда. Старик замолк. Затем на вязы грустно посмотрев, Продолжил: «Вот на небе самый полдень. В сей час отдохновенья и покоя, Когда все спят, иль радостно, как мухи, Веселым звуком воздух наполняют, К чему слеза в глазах у старика? Зачем должны мы с мыслью непослушной И слабостью, что свойственна всем людям, От мудрости природной отходить, Питаясь беспокойством, чтоб нарушить Своей тревогой тишину Природы? вернуться

141

Опубликовано в журнале:

«Дружба Народов» 2003, № 10

вернуться

142

Перевод Александр Лукьянов

вернуться

143

Готовых к битве тёмных облаков — аллюзия к Шарлотте Смит, Сонет LIX 3–4.

«Вдруг из многих готовых к битве облаков //Заблистали ужасные молнии. 33 вернуться

144

Рождает сумрак — «сумрак» посреди света — весьма сильная реминисценция к мильтоновской «видимой темноте».

вернуться

145

не нужный//Осколок деревянного ковша — аллюзия к Библии «доколе не порвалась серебряная цепочка, и не разорвалась золотая повязка, и не разбился кувшин у источника, и не обрушилось колесо над колодезем". (Екклезиаст,12:6)

вернуться

146

Червь на её щеках — см. «Двенадцатая ночь», II, iv 110–112.

Виола

Она молчала о своей любви, Но тайна эта, словно червь в бутоне, Румянец на ее щеках точила. (пер. Э.Линецкой) вернуться

147

чуму войны — Англия находилась в состоянии войны с Францией, когда Вордсворт писал свою поэму в 1798 г. Но скорее всего, судя по содержанию поэмы, речь идёт об Американской войне (война за независимость), которая закончилась в 1783 году.

вернуться

148

День за днём он падал духом — см. Мильтон (Самсон-борец, 594).

«Мой дух надломлен, не сбылись надежды».. (Пер. Ю.Корнеева)