"Я говорю: Какое побужденье…"[76]

                     Я говорю: Какое побужденье,                      Какой толчок в теченье долгах лет                      Отшельника манил в лесную чащу                      К его безмолвной келье? Что его                      В пустыне укрепляться заставляло,                      Как бы бросать там навсегда свой якорь,                      Пока он не смежит свои глаза,                      В последний раз послав свой взгляд прощальный                      На солнце и на звезды? — О, не только                      Страх пред мечом грозящим, угрызенья,                      Обиды, не поправленные роком,                      И оскорблений боль неотомщенных,                      Таких, что отомстить за них нельзя,                      Растоптанная гордость, перемена                      В благополучьи, ужас нищеты,                      Что ум на край безумия приводит,                      Обманутая дружба, боль влеченья,                      В другом не пробудившего взаимность,                      С отчаянием слитая любовь                      Иль мука, что дошла до агонии; —                      Он не всегда бежал от нестерпимых,                      Невыносимых пыток; но нередко,                      Влекомый безмятежным наслажденьем,                      Он счастия искал, свободы, мира;                      Затем что в нашем счастьи — ощущение                      Центральное есть мир.                      Ему хотелось видеть постоянство,                      Что было, есть и будет бесконечно,                      Себе такой награды он искал.                      И что другое было твердой скрепой                      Для братства, что воздвигло монастырь,                      Высоко на скале, — приют воздушный, —                      Или в уединения долины, —                      Что привлекло их всех из дальних мест,                      Содружеством их сливши неразрывным? —                      Инстинкт успокоения всемирный,                      Желанье подтвержденного покоя,                      Внутри и вне; возвышенность, смиренность;                      Жизнь, где воспоминанье и надежда                      Слились в одно и где земля спокойна,                      Где лик ее меняется едва                      Работой рук для нужд неприхотливых                      Иль силою круговращенья года,                      Где царствует бессмертная Душа,                      В согласии с своим законом ясным,                      И небо для услады созерцанья                      Открыто в невозбранной тишине.

From "POEMS" (1815)

Из сборника "СТИХОТВОРЕНИЯ" (1815)

A NIGHT-PIECE

                  At length a pleasant instantaneous gleam                   Startles the pensive traveller while he treads                   His lonesome path, with unobserving eye                   Bent earthwards; he looks up-the clouds are split                   Asunder, — and above his head he sees                   The clear Moon, and the glory of the heavens.                   There, in a black-blue vault she sails along,                   Followed by multitudes of stars, that, small                   And sharp, and bright, along the dark abyss                   Drive as she drives: how fast they wheel away,                   Yet vanish not! — the wind is in the tree,                   But they are silent; — still they roll along                   Immeasurably distant; and the vault,                   Built round by those white clouds, enormous clouds,                   Still deepens its unfathomable depth.                   At length the Vision closes; and the mind,                   Not undisturbed by the delight it feels,                   Which slowly settles into peaceful calm,                   Is left to muse upon the solemn scene.

НОЧЬ[77]

                                Ночное небо                       Покрыто тонкой тканью облаков;                       Неявственно, сквозь эту пелену,                       Просвечивает белый круг луны.                       Ни дерево, ни башня, ни скала                       Земли не притеняют в этот час.                       Но вот внезапно хлынуло сиянье,                       Притягивая путника, который                       Задумчиво бредет своей дорогой.                       И видит он, глаза подъемля к небу,                       В разрыве облаков — царицу ночи:                       Во всем ее торжественном величье                       Она плывет в провале темно-синем                       В сопровожденье ярких, колких звезд:                       Стремительно они несутся прочь,                       Из глаз не исчезая; веет ветер,                       Но тихо все, ни шороха в листве…                       Провал средь исполинских облаков                       Все глубже, все бездонней. Наконец                       Видение скрывается, и ум,                       Еще восторга полный, постепенно                       Объемлемый покоем, размышляет                       Об этом пышном празднестве природы.

INFLUENCE OF NATURAL OBJECTS IN CALLING FORTH AND STRENGTHENING

THE IMAGINATION IN BOYHOOD AND EARLY YOUTH

                Wisdom and Spirit of the universe!                 Thou Soul, that art the Eternity of thought!                 And giv'st to forms and images a breath                 And everlasting motion! not in vain                 By day or star-light, thus from my first dawn                 Of childhood didst thou intertwine for me                 The passions that build up our human soul;                 Not with the mean and vulgar works of Man;                 But with high objects, with enduring things                 With life and nature; purifying thus                 The elements of feeling and of thought,                 And sanctifying by such discipline                 Both pain and fear, — until we recognise                 A grandeur in the beatings of the heart.                    Nor was this fellowship vouchsafed to me                 With stinted kindness. In November days,                 When vapours rolling down the valleys made                 A lonely scene more lonesome; among woods                 At noon; and 'mid the calm of summer nights,                 When, by the margin of the trembling lake,                 Beneath the gloomy hills, homeward I went                 In solitude, such intercourse was mine:                 Mine was it in the fields both day and night,                 And by the waters, all the summer long.                 And in the frosty season, when the sun                 Was set, and, visible for many a mile,                 The cottage-windows through the twilight blazed,                 I heeded not the summons: happy time                 It was indeed for all of us; for me                 It was a time of rapture! Clear and loud                 The village-clock tolled six — I wheeled about,                 Proud and exulting like an untired horse                 That cares not for his home. - All shod with steel                 We hissed along the polished ice, in games                 Confederate, imitative of the chase                 And woodland pleasures, — the resounding horn,                 The pack loud-chiming, and the hunted hare.                 So through the darkness and the cold we flew,                 And not a voice was idle: with the din                 Smitten, the precipices rang aloud;                 The leafless trees and every icy crag                 Tinkled like iron; while far-distant hills                 Into the tumult sent an alien sound                 Of melancholy, not unnoticed while the stars,                 Eastward, were sparkling clear, and in the west                 The orange sky of evening died away.                    Not seldom from the uproar I retired                 Into a silent bay, or sportively                 Glanced sideway, leaving the tumultuous throng,                 To cut across the reflex of a star;                 Image, that, flying still before me, gleamed                 Upon the glassy plain: and oftentimes,                 When we had given our bodies to the wind,                 And all the shadowy banks on either side                 Came sweeping through the darkness, spinning still                 The rapid line of motion, then at once                 Have I, reclining back upon my heels,                 Stopped short; yet still the solitary cliffs                 Wheeled by me — even as if the earth had rolled                 With visible motion her diurnal round!                 Behind me did they stretch in solemn train,                 Feebler and feebler, and I stood and watched                 Till all was tranquil as a summer sea. вернуться

76

Перевод К. Бальмонта

вернуться

77

Перевод А. Ибрагимова