— Там у нас не будет проблем, — продолжала по-деловому мечтать Нина.

«Вот именно», — подумал я.

— Благоверный мне оставил целое состояние. Ты будешь играть в лучших залах. Твой талант расцветет… Посмотри, ты уже горбишься.

Нина хотела спасти меня или спасти себя. Сейчас это было не так важно. Во мне вдруг проснулся стилист. Я чувствовал, что из всего сказанного Ниной меня занозит прямой переход от состояния, оставленного мужем, к лучшим залам. И еще словечко «благоверный». Так говорят полковничьи жены. Сказать об этом Нине? Глупо. Похоже на скучный педантизм воспитателя. Этого ли она от меня ждет? Это ли вообще сейчас нужно? И тогда я сказал Нине то, в чем ни разу не посмел признаться себе:

— Я не умею играть на фисгармонии.

Дела невеселые

Зал был наполнен до отказа. Взволнованность публики рассеянным гулом проникала за кулисы. На лицах женщин выделялись губы, по которым только что прошлись яркой, чувственной помадой. В моем помутненном взгляде они казались раритетными рыбками в индивидуальных графинах.

На мужчин я старался не смотреть. Они были мучительно тихи и предупредительны, с короткой стеснительной стрижкой, не успевшей отрасти после демобилизации. Вчерашняя выправка вносила в их галантность элемент ненужной отчетливости. Все улыбались, не открывая рта, как после посещения дантиста. Обмануть их мог только подлец.

Я посмотрел с омерзением на свои немузыкантские ногти. Катастрофа приближалась.

Нина то появлялась в зале, устраивая опоздавших, то вновь куда-то исчезала. В моем ответе она услышала лишь крайнее волнение, естественное для артиста, тем более если его долго лишали практики. На прощанье ее губы несколько раз прикоснулись к моему лицу. Похоже, она была уверена, что поцелуи передадут мне всю энергию ее веры в меня, и немного успокоилась. Моему гению провал был противопоказан.

Мне трудно было рассказать Нине, что со мной происходит. Да что там, именно ей объяснить это было всего невозможней. И такая воющая тоска взяла меня от этого. После письма о ее замужестве и даже после встречи на Фонтанке жить, может быть, было и больнее, но в любви всегда есть иллюзия невероятной перспективы. Теперь я сам оставлял Нину, и на этот раз навсегда.

Я еще раз враждебно взглянул на отливающую новым лаком фисгармонию. Это был не мой инструмент. Моя фисгармония осталась в детстве. Там, с выкупленной родителями инвалидкой, я, возможно, и в самом деле был гением. Но тогда я был влюблен в девочку из сада. Потом она оказалась Ниной. Потом, благодаря музыке, я прожил с ней долгую жизнь.

Нина, которая спешила мне сегодня на выручку, была совсем не та Нина. Красивая, умная, сильная. Возможно, я смог бы даже влюбиться в эту женщину. Но это была бы другая история.

Самонадеянный дилетант и легкомысленный шарлатан стоял перед дырочкой в занавесе и в тесном, с чужого плеча фраке похож был на подарочную сигару, которую отставили для аплодисментов до начала туша. Опыт ночных кошмаров подсказывал мне, что я попал в ситуацию, из которой выхода нет.

Провалиться сквозь землю — единственный трюк, который мог спасти меня. Паническим и одновременно цепким взглядом я обшаривал глазами сцену. По детской памяти в ней должен быть люк, в который на глазах у зрителей проваливается злодей. С каким счастьем я бы сейчас разделил с ним позорный исход.

Сцена была одета в черные бархатные кулисы и падуги. От публики меня пока еще скрывал (надолго ли?) тяжелый малиновый занавес. И мне уже не хотелось подглядывать в дырочку. Траурный колорит, подумал я.

Как будильник сквозь сон глухо донесся третий, расстроенный звонок. Почему у всех театральных звонков такие старческие и в то же время непреклонные голоса?

До разоблачения оставались считаные секунды.

И тут кто-то легко дернул меня за рукав:

— Начальник!

— Зина! — закричал я. — Родная!

— Тю-тю-тю-тю… — Зина зажала мне рот ладошкой. — Не женихайся!

В этот момент к нам подскочил всклокоченный Корольков. Я и раньше замечал, что каждый устроенный им вечер он переживает, как собственную премьеру. То есть умирает, чтобы тут же возродиться. В момент этой магической телепортации человеческая речь до него не доходила.

— Т-т-так! Даю команду «Занавес!». Тут же пускаю занавес светодиодный. З-з-зал вскипает, потом немеет. Реостат. Полная темнота в креслах. Б-б-барабанная дробь по возрастающей. Выход!

— Д-д-дети писают, — сказала Зина, как бы заканчивая тираду вместо Мишки.

— Ч-ч-что? — только и успел спросить Корольков. Лицо его, вместо возмущения, приняло выражение безвольно-страдальческое. Он замер, точно в ожидании нового приступа икоты. Я понял: появление в кульминационный момент человека, не входящего в его номенклатурный список, могло угрожать поражением в правах. Зина воспользовалась драматической паузой и вставила в уши администратора буквально следующее:

— Вводная номер один: в фойе — ВИП. Страшно психованный. Обещает нанести ущерб здоровью всех, кто его не узнал. Старушки уверяют, что свободных мест нет, и предлагают складной стульчик в проходе. Удар может случиться каждую секунду.

— О, б-б-ляди! — прорычал Корольков перезрелым, тоскующим и внезапным басом. — Ничему их советская власть не научила.

— Вводная номер два… — спокойно продолжала Зина.

— Стоять! — приказал Мишка и исчез в бархате.

Мы снова остались одни.

— Актриса! — сказал я Зине восхищенно.

— Талант не пробухаешь, — улыбнулась она. Я мог дать голову на отсечение, что для храбрости она уже приняла не меньше ста грамм. — Так. Спешим. Но сначала скажи. Чтобы я не сделала глупость. Ты собираешься играть на этом дромадере? — она показала на инструмент.

Призрак спасения вернул мне сентиментальность. Фисгармония казалась теперь старым артистом, которого давно списали, потом из жалости предложили бенефис, но в последний момент снова отказали в связи с наглядной дряхлостью и бессовестной выслугой лет. Сейчас он сердился на себя за то, что согласился скрыть возраст под новеньким лаком. Я погладил старика по крышке и почти уже с грустью, но все же решительно ответил:

— Нет.

— Так я и поняла. Жди здесь.

Зина толкнула ногой фурку, на которой стояла керамическая ваза с калами и гвоздикой, и убежала за кулисы. Ваза была похожа на молящуюся женщину. Зинина грубость не поколебала ее, она продолжала молиться и на уезжающем постаменте.

В этот момент за сценой раздался едва слышный щелчок, и у моих ног фисгармония стала тяжело опускаться вниз. Действо живо напомнило крематорий, не хватало аккомпанемента, отчего загробная работа механизма проявлялась с особым цинизмом.

Передо мной разверзлась квадратная дыра.

— Прыгаем? — спросил я Зину, которая в это время проводила ладонями по бедрам, то ли проверяя сохранность плиссированной юбки, то ли вытирая руки после рубильника.

— С ума сошел? Ноги переломаешь. Вот они, да, сначала полезут непременно туда. — В ее глазах была суровость партизанского вожака. — Иди за мной, как на болоте, след в след.

Это меня устраивало.

Мы нырнули в боковой карман за сценой, потом еще в какую-то дверь и оказались, видимо, на складе декораций.

— Обожаю! — вдруг сказала Зина, осматривая полотняные стены с венецианскими окнами, картонные колонны и сундук, набитый слипшимися золотыми монетами из папье-маше. — У меня украли театр, Трушкин, — пожаловалась она с мелодраматическим нажимом, из чего я сделал вывод, что стартовая доза могла быть и больше. — И никто даже подумать не может, как им не повезло.

— Зина, давай о том же, но на воле, — сказал я нетерпеливо.

— Да не волнуйся ты, — раздосадованно ответила Зина, смахивая с глаз слезы. — Все схвачено. Я уж если стреляю, то не промахиваюсь.

— Нам что — предстоит стрелять?

— Это я так. Мысли вслух. Поднимайся за мной!

По лестнице из бутафорского мрамора мы взобрались на опоясывающий верхотуру балкон. В черной стене из того же материала была еще одна дверь. Без ручки.