— А ну возьми мелочь!

Я поблагодарил его жестом и сгреб с дощечки забытые монеты. От неандертальца пахло круглосуточным запоем, васильковые глаза потемнели:

— Не бунтуй!

Зреет, зреет народный гнев. Глядишь, и я, несмотря ни на что, стану заметной мишенью. Нечего демонстративно мелочь разбрасывать на глазах у малоимущих! Я почувствовал что-то вроде комплекса кающегося дворянина и еще раз благодарно посмотрел на своего врага — все же разглядел меня, а мои душевные происшествия никогда не отвлекут его от главного.

Вечер уже планировал в небе и накрывал тенью улицы. Я шел куда глаза глядят, без единой мысли в голове, даже без мысли о ночлеге.

Вдруг вижу, старушка на той же плите, с ладонями, подложенными под щеку. Меня снова подозрение взяло. И в это время к старушке подходит моя жена Лера, маленькая и тонюсенькая, как церковный огарок. Но осанку держит, в белой какой-то незнакомой мне блузке.

Снимает она со старушки пальто, мама приподымает голову и моргает глазами, что у нее давно обозначает: плачу. Лицо, надо сказать, уже не такое испорченное, но главное, глаза — не обознаться. Узнал и платок ее, синий с петушками, другой вязки.

— Как же это вы? — говорит. — Вторые сутки здесь лежу.

— Да что вы, мама, — отвечает Лера, — вы только утром вышли и пропали без вести.

— Ну как же утром? — опять. — Мне ночью сторожиха молоко приносила, хлеб в рот засовывала и щепочки раздувала.

У меня слезы текут беззвучно, как в детстве, когда представлял, что умру, и смотрю уже на жизнь со стороны. Странно, что этот аппарат во мне не отключили.

Мама с Лерой пошли к дому, я следом. Пойду следом, так они меня и выведут. Не было бы счастья, как говорится.

А у нас на самом переходе для удобства остановку маршруток устроили. Ну, люди сочувствуют несчастью, очередь клонится в сторону, пропускает моих. Однако при моем приближении стоит неприступно, пытается даже вокруг обвиться. Тут автобус подошел, все заволновались и стали по ошибке затягивать меня с собой. Длилось это несколько мгновений, я вырвался, бросился к мостику через канал и наткнулся на заграждение. Рабочие набивали свежие доски, а срединная часть моста была еще скелетом. Значит, мои пошли в обход. Оглянулся — никого. Неужто до другого моста успели дойти и его одолеть? Это при их-то шаге.

Я посмотрел с минуту на свирепо дерущихся голубей и пошел, условно говоря, в обратную сторону. То есть никуда. В общем, думаю, это, наверное, и есть асимметричный ответ тому, кто имел глупость полагать, что может быть для кого-то смыслом жизни (неуклюжая получилась фраза, но — некогда).

Всякий, кто, возомнив, грезит при свете дня о высших сферах, неизбежно наталкивается на общие места обыденной жизни. Это и есть ее, обыденной жизни, иронический ответ. Все нормально. Как бы только напоследок не изваляться в сардонической истерике. Как только поймешь окончательно, что ты не князь, не плод чистописания золотого века и что диагноз твой не высокий, а обыкновенный, медицинский, тут и поманишь зрителя и уж с ним церемониться не станешь.

Ноги сами вели меня на радио. Зачем? Бог знает. Горбатый не думает ведь о своем горбе. Что там еще для меня придумали, какие расставили капканы и унижения, а идти мне все равно больше некуда. Может, это и есть последняя моя дорога.

Вспомнил, как шел сюда чрезвычайным грозным октябрем, когда был поднят по тревоге около полуночи. Боялись, что Москва вот-вот прекратит вещание и мы станем единственным островом свободы. Войска якобы уже двинулись от Большого дома, надо было успеть до осады.

Москву, правда, не отключили, но и мы трындели всю ночь индивидуально срывающимися и сверхъестественно справедливыми голосами. Облако красно-коричневой чумы вновь нависло над отчизной.

Утром вместе со всеми я смотрел по ТВ расстрел Белой казармы.

Нас ничуть не смущало, что все мы в ту ночь думали одинаково, а наши мамы, тайно сочувствуя коммунистам, пили рюмками корвалол за наше спасение.

Завидев милицейский патруль, я инстинктивно перешел на другую сторону. Без паспорта ходить опасно, могли покалечить для развлечения. Или у них приказ не трогать таких, как я? Экспериментировать, однако, не хотелось. Если же они узнают, что меня каждый день слушает страна… Могут и убить. В общем, здравствуй, паранойя, я твой тонкий голосок.

И словно в ответ на эту внутреннюю реплику из арки вышел знакомый неандерталец. Шаг огромный, торс подан вперед. Казалось, он не шел, а совершал бреющий полет, повторяя рельеф отечественного тротуара. И тем не менее (голову могу дать на отсечение), столкнулся он со мной намеренно, злой, но не пьяной волей. Спину ожег удар крупной ладони. Это он, видимо, отмахнулся от меня, как от саранчи. Я резко повернулся, хотя и понимал, что словесная схватка у нас вряд ли получится.

Тот косо подошел к ментам, которые тоже перешли улицу, и шлепнул по их подставленным ладоням. Дружбаны, стало быть. Не иначе, столкновением пометил меня для ментов.

Все трое закурили. Говорил неандерталец. Звук трубы баритон. Я разобрал только одно слово, да и то неясно: проставить, представить или приставить. Последнее могло относиться и ко мне. Он несколько раз, действительно, качнул головой в мою сторону, но лица не поворачивал. Потом попрощались, менты остались в тех же позах и время от времени бросали в мою сторону взгляды. Так мне казалось. Или не казалось. Хмыри обнаружили пустую каморку и пустили кого-нибудь по моему следу?

Я намеренно замешкался, будто ища что-то в карманах. Не бежать же. Но менты, видимо, лучше меня умели держать паузу. Тогда я пошел. Они тут же ленивой, лживой походкой двинулись вслед за мной. Но, может быть, и просто отрабатывали свой скучный маршрут. Сказать наверняка было нельзя. Или сопровождали меня в сторону радио, куда я не только по собственной воле, но и по их установке должен был идти.

Что-то я слишком возомнил о себе.

Страх, однако, снова вернулся. А что если с этим некрологом я попал в заварушку государственного масштаба? То есть гостайна была в некрологе на живого академика? Не сам же Варгафтик выслал за мной следаков и задействовал милицию или одноименную полицию?

Удивительнее всего было то, что я продолжал думать о себе как о живом. Видно, последней умирает не надежда, а страх.

«Тем лучше», — подумал я вдруг, пытаясь справиться с унизительностью состояния, которое предшествует ожиданию реального унижения.

Мне захотелось выпить. Могу я хоть так проверить свое звание? Пусть берут, это хоть по-человечески и, главное — не впервой.

Но на месте прежних рюмочных манили не меня витрины ювелирных магазинов и салонов итальянской мебели. Жизнь явно отстраивалась под кого-то другого, мне и здесь указывали. Захотел полезть на рожон — не тут-то было.

Оставалась еще уютная забегаловка в соседнем с Домом радио дворе. Не могли же и там обустроить офисы с драгоценностями и ореховыми бюро. Это было бы уже святотатство.

Рюмочная стояла на месте. Мальвина-Маша спросила:

— Как всегда?

Я кивнул. Потом решил попробовать, не вернулся ли голос, и к собственному удивлению внятно произнес:

— Да.

Что у них здесь, вокруг Дома радио, магнитное поле, что ли? Почему я снова заговорил?

Так или иначе, меня это обрадовало. Может быть, я еще вернусь к жизни? Набравшись храбрости, я быстро посмотрел за спину — ментов не было.

Вдруг из окна раздался крик женщины в синем халате с крупными, готовыми осыпаться маками:

— Груня! У собаки понос! У собаки понос!

От этого крика я еще более оживился и, можно сказать, воспрял. В этом проникновенном зове был запах настоящей жизни, без высших сфер, отсроченной смерти и унизительной слежки. Женщина кричала в телефонную трубку и одновременно в окно напротив, где ее также с трубкой у уха слушала миловидная Груня.

— Вечно вы выражаетесь, — томно сказала Груня. — Ну так лечите.

— У нас без интереса не лечат даже ветеринары. А я с утра была на рынке.