Мой изобретатель, похоже, был не в курсе того, кто и для чего использует его темперамент. Он двигался глазами назад, обращенными в детство человечества. Потому что «высочайшую двигательную, мимическую, вокативную имитативность» мы находим уже в «раннем онтогенезе нормального ребенка». И, видите ли, еще «французский психолог Р. Заззо констатировал, что у ребенка в доречевом возрасте, начиная с одного месяца, подражание имеет больший размах, больший диапазон, чем у обезьян, в том числе у детенышей обезьян». Я заметил, что академик с годами стал переходить на научный жаргон. Может быть, к этому обязывала секретность, но в популярных статьях он мне был милее.

Тем не менее я с любопытством прочитал, что «глубокие олигофрены — идиоты и имбецилы — в необычайной степени имитативны (эхопраксичны) по сравнению с нормальным человеком. Отмечается чрезвычайно сильная выраженность подражания у имбецилов в детском возрасте. Эти дети приспосабливаются к реальной действительности не путем усвоения понятий и значений слов, а путем подражания действиям воспитателя». При этом имитация часто носит бессмысленный, бесцельный характер… Врач говорит «поднимите руку», но больной только повторяет эти слова «поднимите руку», не делая движения. «Последний пример показывает, что в этот синдром непроизвольной автоматической имитации входит как составная часть вокативно-речевая имитация: эхолалия».

Вопреки этим патологическим картинкам я подумал, что когда-то человек был счастливее, тоньше, виртуознее, а главное, ближе к природе. Да, собственно, почему вопреки? Болезнь не только показывает наше несовершенство и уязвимость, что мы всякий раз малодушно принимаем за случайную напасть, она подает сигнал тем ресурсам, с которыми человек опрометчиво расстался в дороге. Быть может, она говорит о том, что он вообще ошибся дорогой.

Руссо, как и многое из читанного в детстве, превратился в одну из моих фундаментальных фантазий. Рацио стало позднейшей надбавкой, которая принесла людям больше тягот и огорчений, чем радости. Здесь парадоксальным образом это доказывалось на примере детей и идиотов, у которых еще (уже) нет разума, но зато они способны феноменально воспроизводить природные звуки. Недаром юродивые и калеки всегда вызывали в людях трепет страха и ощущение тайны. Природа компенсирует ущерб и, чтобы сохранить баланс, иногда пускает в ход скрытый, непостижимый для нас резерв, который мы называем чудом или гениальностью.

Сам человек пророс из обезьяны не в результате труда, а с помощью воображения и подражания, из деградировавшего вида обезьян, научившихся имитировать повадки тех, кто не утратил связь с природой. Сейчас мы находимся в новой критической точке, деградирует цивилизация, а поэтому — назад к будущему или, во всяком случае, что-то в этом роде. Антипов говорил об этом с прежним, как мне казалось, азартом: «Наука только то и делает, что старается нагнать наше воображение и компенсировать утерянные человеком в процессе эволюции способности». Но как, скажите, было сопрячь это с проблемами, допустим, шпионажа или бизнес-ловушками?

А вот уже любопытное. Сначала я даже не понял, почему этот материал оказался в папке Антипова.

Согласно записи телепередачи «Подумать только», человек, говорящий голосом некоего Турманидзе, беседует с собеседниками в Риге по мобильному телефону на русском языке. И говорит он об убийстве лидера белорусской оппозиции Эдуарда Сенкевича. Из аудиозаписи выясняется, что белорусский политик находится в Турине, где живет и сестра Турманидзе, который говорит, что Сенкевича убьет его зять, за что он выплатит ему двадцать тысяч долларов. «Вот как планируются “цветные” революции, эти революции устраивают США», — многозначительно заключает Левонтьев.

С утра все ждали Давида Турманидзе. Он пришел в парламент к трем часам и ограничился коротким комментарием: «Ни один нормальный человек не воспримет всерьез бред Левонтьева. В другой раз этот “рупор Кремля” обвинит меня, чего доброго, в убийстве Кеннеди или объявит инициатором строительства тоннеля из Лондона в Бомбей». В свою очередь, член Комитета по обороне и безопасности заявил журналистам, что имитация человеческого голоса и подделка записи вполне возможна, что и произошло в случае с Турманидзе. Дело передано в суд.

В общем-то, ко всему этому мы давно привыкли, существенно было лишь то, что первое заседание суда состоялось два дня назад и в качестве эксперта на нем выступил академик В. С. Антипов. Это не вызвало шока, чего уж там! Да и какую речь накануне собственной кончины можно считать достойной? Кстати, в чью пользу показал эксперт, статья не сообщала. Для меня важен был только факт причастности. Мой подопечный не был чистым энтузиастом.

Заявление вдовы и короткая биография прилагались.

Идеал, едва вспыхнув, погас, но нельзя было упрекать в этом безвременно ушедшего Антипова. Мы с академиком ехали вместе со всеми в одной телеге и в одном направлении. Может быть, сознание общей участи и есть род христианской любви? Это еще вроде как недорого берут.

— Костик, ты увлекся, — сообщила мне Зина по связи. — «Хрен» превышен на пять минут.

— Варгафтик добавил семь. Все нормально. Еще музыки подкачаешь.

— О’кей!

— Знаешь ли ты, — сказал я, выходя из студии, — что плафон вчера улыбнулся мне словом «Зина»?

Разумеется, мне пришлось умолчать, что потом он сурово надулся и даже как-то скривился словом «Зоя».

— Я старалась, — ответила Зина. — Ты ведь не дурак, ты веришь в телепатию?

Я подумал о Лере.

Тетрадь шестая

Сквозняковая отлучка

Побег

Зина равнодушным движением достала из-за шторы заначку.

— Все же? — спросил я.

— Мы ведь отработали, или как? — спросила она в ответ.

— Да пей, мне не жалко.

— Странно устроен человек, Трушкин. Да? Сама не знаю, зачем мне это нужно? Без этого мне, может быть, даже лучше. Но по трезвости честные мысли не могут пробиться в мою черепушку, она боится их. А когда выпиваю, сразу вспоминаю, что ни разу не была в Ботаническом саду, и тогда начинаю выпивать еще и еще, и мне кажется, что жизнь не удалась.

— Честная мысль.

— Ты думаешь, нет? Хочу посмотреть, как цветут азалии. Они в деревянных чашечках. Маленькие, с крупозный прыщик бутоны. Мне рассказывали.

— Я выйду покурить. Своди пока оба сюжета, потом вместе послушаем.

Я еще раз набрал Тараблина — абонент был временно недоступен.

Домой возвращаться пока не стоило. Что я им скажу? «Настоящий мужик в такой ситуации», — любила говорить Лера. Хоть бы раз она показала мне своего настоящего. Как бы поступил сейчас этот ее боксер, пролетарий, профессор? Устроил очную ставку и жесткий допрос Варгафтику и Алевтине Ивановне? И почему даже по ту (эту) сторону роковой черты я чувствую себя виноватым?

Я не нуждался в жалости, просто некуда было идти. Такое бывало и при жизни. Но тогда это был все же каприз выбора и экзистенциальный надрыв, в котором мы все время от времени нуждаемся. А сейчас мне некуда было идти буквально. И скучно, и грустно. Буквально. В музыке это состояние называется mesto. Смерть — тотальная буквальность, вот что я еще понял. Никаких отлучек, аллюзий и скорописи метафор.

Раньше в мыслях о смерти был все же некий привкус если и не свободы, то освобождения. А тут… Какое уж тут освобождение? Когда твоя участь зависела от случая, болезни, Бога (неважно, есть он там или это только псевдоним того же случая), с этим сознание мирилось, свыклось, тупо притерпелось к неизбежному. Но тут ведь какой-то заговор, это ясно. А зависеть и после смерти от воли людей — невыносимо.

Однако кому понадобились новые мертвые души? Люди и без того серийно улетучиваются или поливают цветы в офисах. Есть вяленые и копченые, гнутые, битые, кислые, примаринованные; навсегда удивленные, ручные, отключенные от электричества, живущие под подпиской, бомжи, клоны, сектанты, учителя, доноры, рабы, маугли. Зачем осуществлять еще и эту затратную фантазию с отсроченной смертью? Экономика должна быть экономной?