Так всю зиму напролет всех тридцать всадников и водили из села в село и по целым дням, а то и неделям угощали, так что они уж в конце-концов устали совсем.

Храбрые лорийцы[164] тоже, как узнали, что они неподалеку, успокоиться не могли, хотели непременно зазвать их к себе и принять. Около месяца пробыл Агаси и тут.

Чистосердечие этих славных людей, их искренняя любовь, отменный воздух и вода тех мест, наконец, надежда, поданная князем, вернули Агаси к жизни, на сердце у него полегчало.

Он стал опять говорить, беседовать, слушать, однако печаль не переставала ложиться тенью на лицо его и омрачать взор, как черная туча. Нередко он вздыхал, — тогда камни и земля плакали. Когда он улыбался, уста его похожи были на увядшую розу, — только оживится она от росы, как опять уже вянет, поникает.

Частенько видели: сидит он на камне или прислонясь к скале, глаза устремлены на ущелье, на реку, рукою подпер он голову, а то лежит где-нибудь на боку возле потока, развлекает себя, играя с кустами, с травой, с цветами, с водою — и плачет.

Порою, когда вскрикивал он вдруг — «Назлу!» или называл имена родителей, — горы и ущелья вторили ему, горько рыдая. Поскольку сам был он печален и удручен, ему казалось, что у людей нет сердца, раз они могут радоваться, веселиться, потому-то горы и ущелья стали друзьями его печали. Как тосковал он по отцу с матерью, как стремился душой к сестрам и братьям, как всецело горе полонило его сердце!

Глядел он в сторону Еревана, но в той стороне и дымок даже не виднелся, ни одна гора знакомая не подымалась, — ничто не могло хоть немного облегчить его сердце.

В это время случилось ему как-то собрать товарищей и отправиться на охоту. Проехали Гамзачиман[165] и Чибухлу[166], Доехали до Гарниярага[167], и тут представился глазам его Масис. Агаси махнул товарищам рукой, чтоб они отошли в сторону, сам сел под кустом, положил голову на камень и весь в слезах и тоске пропел такую песню:

По горам-долам, по сухой земле Брожу, сижу, гляжу на реку, Рука на груди, головой к скале, Хочу слезами залить тоску. А тучи кругом сошлись, собрались Любуюсь тобой, мой сладкий Масис. Слезою горючей насквозь прожжен, Гляжу на тебя, в кремень обращен. Родимые, дом, — далек я от вас. Гляжу я на месяц — и вас люблю. Увижу ли вас, настанет ли час? Когда ж я лаской печаль утолю? Когда ж, родные, вас обниму, К лицу дорогому лицо прижму, Колени в колени ваши уткну? — За вас, родители, смерть приму! Глаза на дорогу я проглядел, Возьмется ли птица в выси кружить, — — Не с вестью ли, вестник, ты прилетел? Промолвлю — и снова начну тужить. Живы ли вы? Тоской изошли? Плачете ль вы, что пропал ваш сын? Иль уж спите в лоне земли,— А я страдаю, взываю один? Достоин ли я ваших нежных чувств, Благословенья святых ваших уст? Старик-отец, несчастная мать, Придет ли мир мне помощь подать. Святое родительское молоко! Пресветлые руки, сладкая речь! Когда ж удостоюсь вкусить покой, Рядышком с вами в могилу лечь? Счастливые дни! На лоне родном, Приоткрыв глаза, вам припав на груди На ваших руках, в подушку лицом, Как сладко бывало играть, уснуть!.. Счастливые дни! В саду деревцо, И люлька моя, и вы надо мной: Целую святое ваше лицо И сладостно сплю под напев родной Где тень? Зеленый где бережок? Трава, цветы, долина, лужок?— Чтоб мог я, резвясь, веселить сердца Возлюбленной матери и отца. Заплачу — слезы в глазах и у вас, Засмеюсь — уж вы зовете тотчас: — Агаси мой, джан, подойди скорей, Ненаглядный мой, свет жизни моей! Ах, эти слова — живые огни, Сжигают они все нутро насквозь. Зачем умереть в те светлые дни Под кровом родимым мне не пришлось? Тоскую теперь по горсти земли, — В волне ль утону, с утеса ль паду? Но, увы, без вас, пока вы вдали, Ужели спокойно в землю сойду? Назлу несравненная, друг — Назлу, Лишь вспомню тебя — и не мил мне свет. Назлу моя дивная, друг — Назлу, От мужа прими последний привет. В глубине теснин и в горах, в выси, Сгорает от горя твой Агаси. Лишенный тебя, с любовью к тебе Голубкой сидит на сухом кусте. Я землю лижу, тоскую, горю, Себя до срока тоской уморю. Пусть смерть с холодным крылом придет, Потребует душу и унесет. Из горького света уйду скорей! Мои кости станут пиром зверей. Когда в забытьи над рекой сижу, Закатив глаза, немею, дрожу. Скатиться хочу я в пену реки, Умереть с глубоким вздохом тоски, Пускай волна меня погребет, — Оденет саван из хладных вод Стану в выси над утесом нагим, Увижу дома родимого дым, — Но сладостный лик твой навеки незрим, Назлу моя, сладостный друг Назлу, Во власть отдаюсь я смертному сну, — И чудится мне, что в пропасти я, Что будто в бездну уносит меня, Назлу, о Назлу, дышу я едва, Померкли глаза, горит голова. Вдохнуть лишь тебя, и тогда — хоть в ад Я буду спокоен и смерти рад. Тебя, ненаглядная, жду и жду, К могиле везде и всегда бреду. Но что мне могилы искать еще? Могилой — хладное тело мое. Как обещала, меня схорони, Сама приди, детей приведи, — Чтоб их я увидел в последний миг, Сказал бы, пока не умолк язык: — Прощайте, дети, пришел конец, Любимых своих покидает отец. Будете душу отца поминать Прощайте, милые, — срок умирать. Нет больше отца — берегите мать, По мне приходите поминки справлять. вернуться

164

Стр. 213. Храбрые лорийцы тоже, как узнали… — О приеме, оказанном в Лорийском селе Дсех прототипу Агаси Ов. Туманян написал чудесный рассказ «Из жизни храбрых» (1894), часть героев которого — его предки.

вернуться

165

Гамзачиман — село в Армении, нынешнем Гугаркском райене.

вернуться

166

Чибухлу — старое название нынешнего Цовагюха (Арм. ССР, Севанский район).

вернуться

167

Гарниярах — (букв.: «с распоротым животом»). Так называли иноземцы гору Ара в Армении.