её представлениями об этих воспитанных, добрых людях, что она

стояла у двери и смеялась. А главное, – сколько бы усилий не прила-

гала, не могла заставить себя не смеяться, и продолжалось всё это до-

вольно долго.

Всё это время за дверью звучали, повторяясь в точности, ответ

и вопрос, вопрос и ответ. Смешнее всего было то, что эти крики бы-

ли не игрой, а шли у обоих прямо из сердца. А, главное, состояние

крикунов не переходило в новое качество. Анна ждала после каждо-

го крика развязки, что вот-вот кто-нибудь возьмёт и сломает стул,

бросив его об пол, или выйдет стремительно из аудитории, хлопнув

дверью. Но, ничего этого не происходило, повторялось «не смо-

жешь», и «почему это я не смогу?». И это, оказывается, было смеш-

нее всего на свете.

Не решаясь постучаться, постояв ещё какое-то время у двери,

Анна отошла к окну, у которого стояли два студента. Один из студен-

тов, видимо только что вернувшийся из армии, с удовольствием рас-

сказывал о своей службе:

– А на втором году совсем тоска, – говорил он приятелю. – С

самого утра сидит вся музкоманда, зевает. Как, ворон крови, жмура

ждём. Смотрю, Димон бежит, руками машет. Ура – кричит, есть

жмур! А, я как знал. Как правило, после дождичка, обязательно похо-

роны. Они чем хороши? Отыграешь своё, тебя и покормят на помин-

ках, и пятьдесят грамм за воротник. Ну, и в этот раз поехали, ничего

не подозревая. В Москву поехали из Ленинграда. В Москве генерал

помер. А было неизвестно, будут там стрелки, что бы залп давать. И

поэтому взяли своих, молодых, карабины им выдали. Приехали, всё

чин чином, играем траурный марш. Постой, вру, отставить. Играем

гимн. Точно. Играем Гимн Советского Союза. Кстати, запомни, на

всякий случай, это и для гражданских закон такой. Если нанимаешь

оркестр, то при опускании гроба в могилу музыканты должны играть

гимн. Играем, значит, гимн, солидные дяди и тёти стоят, плачут, гроб

с генералом медленно опускается, и тут молодые, впервые им дали

карабины, по команде стали палить. И вместо чётких, как положено,

залпов, устроили канонаду. Один выстрелит, лезет за гильзой, гильзу

ему надо быстрей подобрать ведь их запугали, не дай Боже хоть одну

– 216 –

не сдашь, а тут снова команда «огонь», он спешит, передёргивает ско-

рее затвор, догоняет. Короче – смех, охота на уток, сорвали похороны.

Все наши повалились от смеха на землю, на ногах остался один бара-

банщик. Он стоит, колотит в свой барабан и гогочет себе во всё горло.

Утерпеть невозможно, прямо в парадках на земле корчились, чуть не

задохнулись. Смех до коликов, до спазмы в горле. Ты только пред-

ставь – суровые, скорбные лица родни, вся эта помпезность, торжест-

венность, порядок, и на их фоне – такие охотники!

– А я в своё время на БАМе служил, – сказал солидный, борода-

тый, тому, что смеялся на похоронах. – Представь себе первый день

службы. Выхожу из палатки, мы там в палатках жили, строят нас.

Смотрю, стоит буквой «П» виселица. Рядом с виселицей узбек свя-

занный, и командир части перед личным составом зачитывает приказ:

«За неуставные взаимоотношения ды-ды, ды-ды, данной мне властью,

рядовой такой-то приговаривается к смертной казни через повеше-

ние». Я так и обалдел. Шёл служить, дорогу строить, а тут – раз, и

сразу делают тебя соучастником убийства. Узбек плачет, лепечет что-

то, клянётся, а ему петлю на шею одевают.

– Не может быть.

– Может. Было.

Тут оба замолчали, закуривая сигареты, которые до этого дер-

жали в руках.

«А может, им дать ключ, что бы передали?», – подумала Анна и

попробовала обратиться к молодым людям, но они были слишком ув-

лечены, что бы её услышать.

Она решила, что лучше всего ей будет посидеть дома, чем пере-

давать ключ таким невнимательным людям и собралась идти, но не-

решённая участь узбека, приговорённого к смертной казни, её не от-

пускала и она задержалась, что бы узнать, чем кончилось дело.

– И что ж, повесили? – Спросил смеявшийся на похоронах, за-

тянувшись, выпуская дым через ноздри.

– Не повесили. Поиздевались. Слово честное взяли, что больше

не будет и отпустили. Но ты представь, каково? Хорош первый день

службы?

Со спокойной душой Анна оставила друзей делиться воспоми-

наниями, а сама пошла домой к Леденцовым. К тому времени Лиля

– 217 –

успела уже вернуться, а вскоре пришёл, постучавшись в дверь, и Ген-

надий. Да, не один, а с Вадимом.

Пройдя на кухню и заметив, что Лиля берёт сковороду, в которой

она минувшим днём жарила рыбу, Анна спросила у Лили горчицу.

– Зачем она тебе?

– Я бы ещё раз её с горчицей помыла, – сказала Анна, показывая

на сковороду. – Боюсь, рыбой пахнет.

– Рыбой? – Спросила Лиля, принюхиваясь. – Им и так сойдёт.

– Вот тебе горчица, – сказал Леденцов, подслушавший их разго-

вор, доставая из кухонного стола банку.

Жене, посмотревшей на него с упрёком, он объяснил это так:

– Если человек хочет, зачем мешать?

Лиля хотела ему на это, что-то ответить, но на кухне вовремя

появился Вадим, которого Лиля уважала и при котором никогда бы

не решилась ругаться с мужем. Вадим, поймав настроение, с ходу

заговорил.

– Не ссориться! Это Геня, я тебе говорю. Ты, что это подзужи-

ваешь? Не знаешь, что с жёнами ругаться нельзя? Так знай. Хотите

историю, как Стас говорит «по теме»?

Мазымарь сел на табурет и, не дожидаясь просьб или простого

одобрения, начал рассказывать историю так, как рассказывают взрос-

лые малым детям сказку:

– Жил-был поэт. Жил, как хотел. Играл в карты, пил вино, за-

бавлялся с женщинами. Не пропускал дня, чтобы в приятельском

кругу не нарезаться. А на утро – глядь, уже стихи несёт. Да, не пус-

тые, а что называется, трудовые. Все удивлялись. Когда? Как он всё

это успевает? А успевал он так. Где бы и как бы ни загуливал, спать

всегда домой приезжал. Не раздеваясь, бухнется в кровать, или бух-

нут его, он и спит. А к нему тихо, чтобы случайно не потревожить,

присаживается на кровать его любезная с простым карандашом и ли-

стком бумаги. Присаживается и внимательно слушает всё, что он во

сне пробурчит. И не только слушает, но и до последней буквы, всё

записывает. Утром, или днём, когда уж там он встанет, проснётся.

Кидается поэт к листку, и, не умываясь, по горячим следам – правит,

вписывает, и через пять минут произведение готово. Так и писал, по-

ка не пришла к нему слава и деньги. Тут появились навязчивые осо-

– 218 –

бы женского пола и неотвязчивые дружки. Стал он ссориться со сво-

ей любезной, обижать её. И однажды добился всем этим того, что

она обиделась и ушла. И всё сразу кончилось – и стихи, и слава, и

деньги. Стал пить, опустился. Умер на улице, под забором. Так, что

Геня, с женою не спорь.

– Ну, деньги, должно быть, не сразу кончились. Да, я и не по-

эт. А потом – разве мы ссоримся? – Заискивающе спросил Геннадий

у Лили.

Не отвечая мужу, внутренне радуясь, что за неё так красиво за-

ступились, Лиля заговорила, обращаясь к Вадиму:

– Ты мне зубы, Мазымарь, не заговаривай. Рассказывай, как к

Ватракшину сходили. Да, где с мужем моим всю ночь пропадали?

– Да. К Ватракшину, – задумчиво произнёс Вадим. – Ватрак-

шин, он свою идею предложил. А мне, даже если я и соглашусь на его

идею, всё равно денег не даст. Не угодил, мордой не вышел. А точ-