Те молчали. Только Тонга всхлипывал по– бабьи, да пленный, с завязанными сзади руками, по-прежнему шептал молитвы. Потом воздух разорвали лопасти вертолета.

Просунув длинный нос сквозь дыру в стене, Еке прошептал:

– Наши! – и добавил хмуро. – А садятся неправильно…

Никто из них не посетил Андрея в госпитале. Некогда было. Милуим окончились, все спешили домой. Узнали, что он в порядке, нож прошел мимо, в паре сантиметров от сердца, пожелали по телефону полного выздоровления – и в дорогу. Но зато сразу нагрянули профессор с ребятами и, конечно, Сенька с Кларой.

Потом, в Эйн Карем, по-соседски зашел Еке, уже в черной форме полицейского, сказал, что ребята хотят почтить память погибших и зовут Андрея тоже.

– В «Калифе», – многозначительно добавил он. – Понимаешь, каждый год сержант предлагал отметить конец службы в стриптизном клубе, выпить, поглядеть на хатихот, но Аврум не соглашался. Теперь между ними нет спора. – Еке нервно сжал левую руку, тоже раненую в тот памятный день. – Знаешь, я ведь теперь с ними не служу, перешел в полицию…

Андрей нетерпеливо ждал встречи со своими спасителями, совершенно не похожими на жалких, никчемных людей, какими описывал их когда-то Еке. Перелистав ивритский словарь, он приготовил для них несколько взволнованных, благодарных фраз, но здесь, в большом и шумном зале его признания озадачили, более того – смутили ребят, выражавших свои чувства звонкими шлепками по спине и одобрительными междометиями.

– Ты жив, хара! – только и сказал ему Дуду, смеясь. – Ну и зря!

Как водится, вспомнили прошлое, привычно пошутили над эфиопами, распили бутылку арака за упокой души сержанта и Аврума.

– Какие люди погибли, – пробормотал Шломо, опьянев. – А за что?

Он и его товарищи недобро глядели на Андрея. Настроение их медленно менялось.

– Дерьмовая здесь жратва, – хмуро заметил Дуду. – Я бы научил их делать настоящий стейк. Берешь молодого поросенка, сутки мочишь в луке и перце и кидаешь на раскаленный уголь…

– А меня уволили, – с досадой признался Шломо. – Одна баба написала начальству, что недовольна моей работой.

– Кретин! – усмехнулся Иоське. – Интересно, твоя жена довольна тобой? Да ладно, я поведу тебя в такое место, где за одну игру заработаешь больше, чем за год в твоем паршивом гараже!

Тут зазвучал джаз, и на сцену выплыли девушки. Веселая, спелая блондинка, подрагивая голой грудью, шагнула с подиума прямо на их стол. Пританцовывая между тарелками, она хрипло ворковала:

– Ну, герои, кто снимет с меня самое заветное?

Все уставились на Иоське, который много рассказывал о своих любовных похождениях. Он поднялся и стал возиться с кнопками на ее полупрозрачных розовых трусиках, пыхтя и краснея. Вокруг засвистели.

– Гомо! – съязвил Дуду.

Захмелевший Нисо, приняв это на свой счет, плеснул пиво в жирную физиономию, тот ударил его и был схвачен рукой второго эфиопа, стол перевернулся, упавшая девушка плакала, обзывая Иоське импотентом, и тут же получила от него пощечину, а Шломо, пытаясь разнять дерущихся, материл всех подряд…

Еке, разглаживая на ладони след от шальной пули, грустно сказал Андрею:

– А как хорошо было тогда, в бою!..

Глава восьмая

Вокруг было множество непонятных и потому враждебных вещей, но кто-то большой и теплый ограждал ее от всех опасностей, время от времени издавая прерывистые сдавленные звуки – она еще не знала, что это называется смехом – и тогда у нее приятно щекотало в горле.

– Ей смешно! – сказал Сенька Андрею. – Я взял с собой Марка Твена и решил почитать вслух, чтобы развивать у Ханалэ чувство юмора. Она уже понимает шутки!

Он смотрел куда-то мимо Андрея:

– Какой вечер! Настоящий библейский пейзаж: песок, может быть, еще хранящий следы пророков, кактус, похожий на подсвечник, и небо безмятежное, вечное…

Сенька помолчал.

– Но тебе одному признаюсь: все это я отдал бы за маленькую березовую рощу в России. Вот она правда: я раб, жалкий раб! Да и в другом тоже. С Кларой. Она молчит, а у меня не хватает духу спрашивать. – Его мало-симметричная физиономия выражала презрение к самому себе. – Знаешь, я прочел массу книг. Их авторам, наверное, стоило немало усилий, нервов и времени написать это. И все об одном: о мире, мучительно разделенном на мужчин и женщин. Но их мысли и чувства нас, читателей, не учат ничему. Какой вывод мы должны сделать из отношений между Ромео и Джульеттой, Сомсом и Ирен, между Анной, Карениным и Вронским, кроме совета не бросаться под поезд? – Сенька даже в мрачном настроении получал удовольствие от собственных острот. – Да и сами писатели в своей личной жизни зачастую терпят полный провал.

Сенька любил откровенничать с Андреем, который был идеальным слушателем, никогда не прерывавшим собеседника.

– Правда, я знаю одно исключение. Мы были вместе в ульпане, когда приехали в страну. Любопытная пара, скажу тебе. Он – весь издерганный, с седыми волосами и бородой, без кровинки в лице, похожий на призрак, который пришел с того света и увидел, что этот – еще страшнее. А жена – очень настоящая, цельная, все понимающая. И оба всю жизнь цепляются друг за друга, словно нет других людей. Ну, как у классика: она его за муки, а он ее – далее по тексту…

Мы встретились с ним недавно в Иерусалиме, вспомнили учебу в Мевасерет Цион. Я, естественно, спросил, продолжает ли он писать. Он бледно усмехнулся:

– Это своего рода наркотик. Кто попробовал его раз, уже не остановится никогда.

– А есть ли в том, над чем вы сейчас работаете, – спросил я, – что-нибудь обнадеживающее для таких, как мы, бродящих во тьме? Мне казалось, что человек начинает писать, когда понимает, как нужно жить – или, может быть, жить вообще не нужно?

Его молчание говорило о том, что ему не очень хотелось беседовать с непрофессионалом.

– Не знаю. Трудно говорить об этом, пока книга не готова. Суеверие, что ли. И параноический страх, что кто-нибудь услышит и… Ну что ж, я чувствую в вашем вопросе что-то большее, чем любопытство. Пожалуй, это прозвучит претенциозно, но, – он понизил голос, – я хочу рассказать о последних влюбленных на земле. Понимаете… любовь придумали чувствительные люди, которые устыдились животности того, что происходит между мужчиной и женщиной, и стали прикрывать ее стихами, музыкой. Но этой романтике остается все меньше места в наш циничный век… Нет, вряд ли вы найдете у меня какой-нибудь урок для себя лично: ведь ничего уже изменить нельзя. Да я и не знаю, читают ли вообще мои книги. Жена утешает меня, что я должен гордиться, находясь в одной компании с Шиллером, Конрадом и Блейком – кому они сейчас известны?

Он помрачнел и, не простившись, пошел по улице, а потом исчез в толпе, как и полагается призраку.

Сенька, глянул на часы, ахнул и сунул бутылочку с молоком в охотно раздвинутый рот дочери.

– После встречи с этим человеком я забросил серьезные книги. Какой смысл? То ли дело Ильф – Петров, О'Генри и Марк Твен! Смейся и – как говорят на иврите – таарих ямеха! Знаешь, юмор возник у первых людей как средство выживания, а мне оно нужно и сейчас. И дочке тоже, правда, Ханалэ? Что, почитать тебе что-нибудь смешное?

Он поцеловал ее в крохотное красное личико, прошептав умиленно:

– Момэ шейнэ!.. Завидую я ей. Все вокруг для нее – одна радостная тайна… Я тоже когда-то был таким. Мой чудаковатый дед любил задавать нам, малышам, необыкновенные вопросы:

– Ну-ка, дети, – спрашивал он, – четыре ноги, крышка – стол – что это?

Мы стояли, потрясенные и открыв рты… И сейчас, в свои тридцать лет, я тоже хотел бы спросить кого-нибудь: все наши метания, надежды, разочарования, боль – жизнь – что это такое?

Сенькин голос дрогнул, и Андрей знал, что он сдерживает слезы.

– Ну, ладно. Повеселимся немного. Тебе, Андрей, будет тоже интересно послушать! – Сенька нетерпеливо листал толстую синюю книгу. – Речь идет о главаре банды Скотти. Он пришел к попу, чтобы похоронить своего убитого приятеля. Тот хотя и был отпетым мерзавцем, но не по христианскому обычаю! Думаю, сам Марк Твен не отказался бы от такой остроты. Итак: