– Кто-нибудь знает, где найти герра Хеймлиха?[60] Коммодор Уэллс подавился беличьим когтем.

– Эй, красавчик, отнеси это к смешивателю в винную кладовую, – велела старая горгона, хлопая непомерными ресницами, и протянула мне бутылку шампанского.

– Да, мэм.

– Мэм? Мамашу мою так называй, а меня звать Мэри.

Она подмигнула и шлепнула меня по заднице; должен признать, мне слегка поплохело – я почувствовал себя каким-то дешевым «мальчиком по вызову» (впрочем, это не самое худшее ощущение). «Если самой Мэри, поди, за восемьдесят, – думал я по пути в кладовую, – сколько же стукнуло ее мамаше?»

Смешиватель озадаченно взял у меня бутылку и отнес в мою столовую. Дверь закрылась неплотно, и мне удалось заглянуть в комнату.

Увидев переустройство (или лучше сказать предустройство), которое учинила мадам Бельмонт в моей столовой, я просто обалдел, притом что понимал: все это в прошлом, задолго до моего рождения и до того, как эта квартира стала моей. (Попробуйте вообразить себе такое!) Громадный, от стены до стены, лохматый ковер цвета авокадо исчез, и гигантское полотно на стене, изображавшее меня в виде Персиваля в сверкающих доспехах верхом на белом коне, тоже пропало, как и мой очиститель воздуха «Шарпер Имидж», а уж, поверьте, он сейчас был бы весьма кстати. Воняло здесь жутко.

По обе стороны длинного стола, изысканно сервированного великолепным китайским фарфором и хрусталем Баккара, сидели по меньшей мере три десятка выдающихся и могущественных жителей Нью-Йорка 1882 года. Благодаря своим исследованиям я сразу их узнал: Джон Джейкоб Астор, Уильям Л. Шермерхорн, Джон Пирпонт Морган, Корнелиус Вандербилт, Арчибальд Кинг, У.С. Райнлендер и среди прочих – Роберт Гуле. На женщинах были великолепные платья из атласа и набивного ситца, сияние бриллиантовых брошей и браслетов слепило глаза. Джентльмены были в смокингах, на головах – венки из оливковых ветвей. (Ладно, братаны, ну не венки, как хотите.) Некая эфемерная девица в костюме ангела раскачивалась на трапеции над столом, наигрывая на лютне и распевая «Я вижу во сне русовласую Джинни».[61]

Пока дворецкий медленно обходил стол, подливая в бокалы шампанское, я не мог удержаться, чтобы не подслушать настоящую беседу представителей высшего общества девятнадцатого века.

Уард МакАллистер[62] сетовал, какой «блеклый и пердучий» фейерверк вышел в этом году на 4 июля, и госпожа Уильям Дункан, всегда готовая соглашаться, поддакнула ему, добавив, что шоу получилось и впрямь «прескучишным». Старый Генри Дж. Клуз заметил, что «в один прекрасный день ужасная толпа необразованных азиатов снова восстанет против призыва». Эта реплика вызвала за столом сдержанные смешки, а молодой жене старого Клуза – Люси Уортингтон Клуз – пришлось наклониться к нему и мягко напомнить, что в настоящее время призыв уже не практикуется, а Гражданская война закончилась почти двадцать лет назад.

– Несомненно, – воскликнул Генри Дж. Клуз, – несомненно! Отлично сыграно, дорогая, просто отлично! – При этом мадам Бельмонт подала отчетливый знак виночерпию, чтобы тот перестал подливать старику шипучку.

Недавно принятая в светское общество Салли Харгоус изложила в мельчайших деталях историю своего тяжелого выздоровления в Ньюпорте после нервного истощения, вызванного навязчивым видением бездомного бродяги, писающего на цветочную клумбу перед ее особняком на Пятой авеню.

Продолжая стоять, я стал понемногу клевать носом, когда Корнелиус Вандербилт и Джон Джейкоб Астор вдруг поднялись из-за стола, чтобы размяться, и отошли к двери в кладовку.

– Все готово? – понизив голос, поинтересовался Вандербилт.

– По словам Твида, готово, – ответил Астор.

– У всех есть банджо и головные уборы?

– Да, насколько я знаю.

– Правда ли, что нашли земное воплощение богини?

– Да.

– А Именослов?

– В безопасности.

– Значит, это будет настоящая сатурналия, – сказал Вандербилт, и они чокнулись бокалами с шампанским.

– За полночь и замок на Утесе Виста Крэг, – провозгласил Астор.

– За смерть земного божества, – сказал Вандербилт, – и за возвышение Щегольской Бригады.

Астор ухмыльнулся и ехидно добавил:

– Слава Ерд.

Вандербилт хмыкнул:

– Да уж, слава… скажем так… в последний раз!

Они осушили бокалы и вернулись на свои места за столом. Я ощутил, как у меня по спине прокатилась ледяная волна, как закололо шею и скрутило живот, – все эти признаки обычно свидетельствовали о приближении приступа диареи. Но я постарался об этом не думать и вам в подобной ситуации советую то же самое.

Я вырос в Нью-Йорке, поэтому точно знал, что такое «замок на Виста Крэг». Это замок Бельведер в Центральном парке. Там-то и должен был состояться в полночь смертельный ритуал. Внезапно я понял, почему капризный перст судьбы забросил меня в 1882 год: чтобы я смог доставить по сообщение моим друзьям – Калебу и Лизе.

Однако едва я дернулся прочь из кладовки…

– Эй, к чему такая спешка? Где пожар? Может, у меня под юбкой? – проскрипела Мэри, хватая меня за руку.

– Да нет никакого пожара! Просто мне нужно выбраться отсюда. Я должен кое-кому помочь.

– Ну так воспользуйся телефоном, красавчик.

Вредная карга оказалась довольно сильной, ей без особого труда удалось вытолкнуть меня на лестницу черного хода.

– Клодин, если кто спросит, у меня пятиминутка, – крякнула она, и дверь за нами закрылась.

Прошло несколько тягостных мгновений. Мэри стояла, глядя на меня в упор. «Что, черт побери, она от меня хочет?» – подумал я.

Карга прислонилась к чугунным перилам, достала кисет и скрутила папиросу.

– Послушайте, Мэри, я хочу сказать вам спасибо за то, что вы не завопили при виде меня, но мне и правда нужно уходить.

– Знаешь, – сказала она, уверенно лизнув край папиросной бумаги, – повидала я на своем веку всяких неблагодарных тварей, но ты – это что-то.

– Что? Нет! Я очень вам благодарен. Разве вы не слышали? Я сказал: «Спасибо». Но я должен спешить.

Она чиркнула спичкой о свою задницу и прикурила.

– Разве я спрашивала тебя, почему ты драпал от фараонов?

– Э-э… да вроде бы нет.

– Может, потому что я видела вот это?

Она протянула мне листок бумаги с аляповатым портретом бородатого лысого человека, чья прыщавая физиономия поразительно напоминала таковую вашего покорного слуги. Подпись гласила:

Разыскивается слабоумный в связи с делом Крушителя!

Возможно, начальник Спенсер – не убийца!

– Ух ты, надо же, быстро они подсуетились, – сказал я. – Можно подумать, прямо ждали меня. Кафкианство какое-то… Или окаянство… Не знаю, что лучше подходит…

Мэри глубоко затянулась и выпустила дым мне в лицо.

– Вот я и думаю: тебя сдать сейчас или попозже? А, господин Крушитель?

– Но вы же не сделаете этого, правда? Я вовсе ни при чем.

– Все мы, дорогуша, ни при чем. Кто знает? Может, я уже им стуканула. А может, нет. Может, они уже на пути сюда. А может, нет.

– Что вы от меня хотите?

– О, думаю, ты знаешь, малыш. Возможно, прошло немало времени, однако старая лопоухая варежка все помнит.

– Ой-ёй.

Она швырнула папиросу на пол и затоптала окурок.

– Придется тебе сказать «спасибо» по-настоящему, ясно?

Она решительно притянула меня к себе и впилась слюнявым поцелуем мне в рот.

Я попытался отстраниться, однако силы были не равны. Я вспомнил фильм, где Деми Мур трахает Майкла Дугласа – но тут было другое дело. Возможно, потому что дамочка оказалась явно староватой. Она набрала побольше воздуха, закашлялась мне в лицо, а затем снова впилась мне в губы. Потом карга прижала меня к стене и задрала юбку.

– Давай, ковбой, сымай портки.

Я чувствовал, что слабею. Меня мутило, желудок протестующе сжимался.

60

Герр Хеймлих – имеется в виду Генри Джей Хеймлих (р. 1920), американский врач немецкого происхождения, автор «маневра Хеймлиха» – эффективного способа удаления инородных тел из верхних дыхательных путей: при резком ударе, направленном под диафрагму, из нижних долей легких с силой выталкивается запас воздуха Генри Хеймлиху принадлежит сомнительная честь открытия «революционного» способа лечения СПИДа: с помощью малярии. (Прим. ред.)

61

«Я вижу во сне русовласую Джинни» – американская лирическая песня (1854} композитора Стивена Фостера (1826–1864) известного как «отца американской музыки». Песня звучала и звучит во многих фильмах, мюзиклах, теле– и радиошоу. (Прим. ред.)

62

Сэмюэл Уард МакАллистер (1827-1895) – самозваный «арбитр» нью-йоркского высшего общества в 1860 – 1890-е годы. Ему принадлежит выражение «Четыре сотни» – именно столько людей, по мнению МакАллистера, заслуживали внимания во всем Нью-Йорке конца XIX века. (Прим. ред.)