Я ощутила давно забытую дрожь в руках и ногах и ком в груди. Едва сдерживая слезы, я пробормотала:

— Все мы несовершенны. Любой, кто скажет, что ни о чем не сожалеет, будет лжецом. В жизни нет совершенства, так что рассчитывать на него не приходится.

Отец смотрел прямо перед собой. Его глаза, казалось, были устремлены на аллигатора. Воцарилось долгое молчание. Понимая, что он ожидает от меня большего, я продолжила:

— Главное — это стремиться исправить свои ошибки.

В ту минуту отец напомнил мне собак, какими они порой бывают. Его тело было напряжено, а немигающий взгляд нацелен вперед. Он по-прежнему не решался посмотреть мне в глаза и даже затаил дыхание. Наконец, сумев совладать со своими эмоциями, он прошептал:

— Я пытался их исправить.

— Я знаю, ты очень много для этого сделал.

Он не пил уже двадцать лет и предпринял все возможное, чтобы реабилитироваться в наших с мамой глазах. Он полностью изменил стиль общения со мной, сохраняя физическую дистанцию, избегая раздражения и осуждения, вместо этого стараясь ободрить и поддержать меня в моих начинаниях. Он сохранял верность моей маме и буквально боготворил ее. Одним словом, из раздражительного, враждебно настроенного тирана, осыпающего своих домашних оскорблениями, он превратился в терпеливого, предупредительного и заботливого человека.

Я видела, как он решился выдохнуть, одновременно отпустив от себя годы сожалений и раскаяния. Он позволил себе расслабиться, освободив свое тело от жесткого контроля, с помощью которого сдерживал эмоции.

— Я рад, — только и сказал он.

Некоторое время мы сидели молча и неподвижно, борясь со своими переживаниями и сдерживая слезы. У нас не было волшебной палочки, махнув которой, мы заставили бы прошлое исчезнуть, но у нас было раскаяние и прощение, хотя и без слов «прости» и «я тебя прощаю». Я подозреваю, что для отца этот разговор был равносилен исповеди и отпущению грехов.

Я провела достаточно времени с анонимными алкоголиками, чтобы знать — то, что он тогда делал, было симптомом его болезни, а не проявлением характера. Я провела достаточно времени, работая с реактивными и агрессивными собаками, чтобы знать, до какой степени все наши действия обусловливаются происходящими в нашем мозгу химическими реакциями, природу которых мы только сейчас начинаем понимать. Время, проведенное с Бу, научило меня терпению и мудрости, позволяющим снисходительно относиться к несовершенствам собак. Но я вдруг осознала, что оно также научило меня терпению и мудрости, позволяющим снисходительно относиться к несовершенствам людей. Этот подарок от Бу стал последним элементом моего выздоровления, элементом, позволившим простить человека, который так глубоко меня ранил, и предложить ему свою безусловную любовь, которой я научилась у Аттикуса.

Покидая родительский дом, я знала, что уже никогда не увижу своего отца. Я также знала, что, когда он умрет, я буду искренне его оплакивать. По странной иронии судьбы, будто скопировав уход собственного отца, папа лег в больницу сразу после моего дня рождения. Он умер неделю спустя.

Через месяц после папиных похорон у Портоса выдалась тяжелая ночь, в течение которой мы не сомкнули глаз до четырех утра. Пса мучили позывы на рвоту, но его так и не вырвало. Реакцией на дискомфорт стала попытка съесть все, что не было прибито гвоздями к полу. Такой же извращенный аппетит (стремление съесть то, что не является едой) он продемонстрировал, когда насильственные методы дрессировки привели его в угнетенно-встревоженное состояние. Я всю ночь ходила за ним по дому, а потом, когда он показал, что ему надо выйти, и по двору. Я надеялась, что это облегчит его состояние, и пыталась утешить его легкими прикосновениями и массажем. Эту систему дрессуры, исцеления и общения разработала Линда Теллингтон-Джоунс с целью помочь людям относиться к своим питомцам с большим сочувствием и пониманием, чтобы создать с ними более глубокие и содержательные отношения. Подобные перемены достигаются посредством похожих на массаж прикосновений, и я надеялась, что мои действия помогут телу Портоса продержаться, пока я не смогу доставить его к ветеринару.

Когда на следующее утро (в среду накануне Дня благодарения) мы все же попали к ветеринару, все присутствующие посмотрели на меня и сказали:

— Ты выглядишь ужасно.

Разумеется, я была похожа на черта, зато Портос (на адреналине от встречи со своими подружками) носился по клинике, воровал кошельки и ботинки персонала и не демонстрировал ни малейших признаков плохого самочувствия. Мне наказали до конца дня подержать его на диете, сварив ему на обед курицу с рисом, чтобы дать его кишечнику отдых. К десяти вечера все события предыдущей ночи, включая позывы на рвоту, расхаживания по дому и двору и безудержное поедание всего подряд, повторились. И снова мы не ложились до самого утра Дня благодарения, когда его наконец вырвало. То же самое произошло в пятницу, и к субботе Портос был заметно болен. Приехав к ветеринару, он уже не был способен реагировать на подружек. Портоса положили в больницу и сделали ему рентгеновский снимок, на котором четко было видно инородное тело в желудке.

В этот же день ему сделали срочную операцию и извлекли безоар[12] размером с кулак. Поскольку, судя по всему, Портос каждый вечер был на грани заворота кишок, во время операции Синди пришила его желудок к брюшной стенке, чтобы избежать подобной опасности в будущем. Остаток выходных я провела в слезах и переживаниях. В 2002 году я потеряла Чака, в 2003-м — Аттикуса, кота Мерлина — в 2004-м, кошку Тару — в 2005-м, отца — в 2006-м. Я отказывалась смириться с мыслью, что в этом году меня вместо одной потери ждут две.

К счастью, уже в начале следующей недели Портос вернулся домой. Он медленно выздоравливал, и со временем шрам у него на животе стал напоминать шрам Лоренса.

Весь конец года я старалась свести количество визитов Данте и Бу к минимуму, выезжая только туда, где нас уже ждали, но не беря на себя новых обязательств. К весне следующего года Портос окреп достаточно, чтобы снова войти в игру. Памятуя о его затруднениях, я не знала, где применить его силы, пока одна из моих студенток не навела меня на удачную мысль. Она начала ездить со своей собакой в дом для престарелых монахинь в Мэринол, но поняла, что ее животное для этого не подходит, в результате чего там подыскивали ей замену.

Я вспомнила, как начинала свои посещения вместе с Данте. Поначалу, отдавая дань памяти своей бабушки, я хотела, чтобы он ездил к пожилым людям. Бабушка Джей была едва ли не единственным человеком, кто меня поддерживал, не считая брата. На протяжении многих лет после переезда к нам она пыталась сделать мою жизнь немного легче. Она появилась в нашем доме незадолго до того, как я упала с дерева и сломала ногу. Это был полный перелом левой бедренной кости, и в те времена стандартное лечение подобной травмы заключалось в шести или восьми неделях неподвижности с грузом на ноге, чтобы кость продолжала расти и сросшаяся нога не стала короче здоровой. Подобная ситуация для четырехлетнего ребенка равнялась тюремному приговору. Пока я лежала в больнице, моя семья переезжала в новый дом и родители не могли часто меня навещать, а детей в больницу не пускали, так что брата с сестрой я вообще все это время не видела. Зато бабушка Джей приезжала ежедневно, каждый раз привозя мне новую плюшевую игрушку. Живые животные в те времена в списки посетителей не включались, поэтому большего она для меня сделать не могла.

Когда меня выписали из больницы, бабушка Джей начала заново учить меня ходить. Она не ругала меня за то, что я не пользуюсь костылями, которых я боялась как огня. Она разработала для меня другой план. Я каждый день ходила вокруг ее высокой кровати, для равновесия держась за ее края. Необходимость заставила ее мыслить нестандартно, так же, как и меня во время работы с Бу.

12

Безоар — инородное тело в желудке, образованное из проглоченных неперевариваемых частиц.