ОДНА

Женщины лаской и тайной Не отнимают мне сна. Мысль моя в выси бескрайной, Песне любви, крику страсти случайной Не отзовется она. Могут они улыбаться, Женщины, гордо и зло… Что мне? Чтоб их добиваться, Надо быть добрым, острить и смеяться… Смех… это так тяжело… Ныне их рой упоенный, Рой этих взглядов и тел, Встречу я шуткой салонной И отойду, сам себе удивленный: Я их когда-то хотел… Только одна лишь годами Всюду мерещится мне. Мучит печальными снами, То на мгновенье блеснет мне глазами Где-нибудь в шумной толпе…

ШАХМАТНАЯ КОМНАТА В КАФЭ ДОМИНИКА

Там нахлобучены на лоб широкополки; Густой, табачный дым; вольнолюбивый дух; Там песеньки смелы, слова небрежно-колки И десять критиков следят за схваткой двух. И если кто-нибудь начнет в углу: «Не-воль-но…» То «к э-тим бе-ре-гам» в другом углу рычат. – Что ж, батенька, ваш ход… – Эй вы, певцы, довольно! – Тор-ре-а-дор, сме-лей! – Не мат, а только пат И двадцать кукишей. – Синьор, не зарываться. И, кстати, piece touche, хочу предупредить. – – Я для начала сам вам предлагаю сдаться! – – Вам перцу передать, остроту поперчить? – – У Кар-ла есть вра-ги… – Ты, с морсом! Эй, не брызни! – – Да, королеву жаль… И черт ее побрал! – – Черт как-то у меня взял королеву в жизни, Я не просил назад… – Я сдался. – Кончен бал! – – Maestro, вот и он! – Мат-чишь хо-ро-ший та-нец И о-чень жгу-чий… – Шах! – Но можно улизнуть… – Сапожник вы, милорд… – При-вез е-го ис-па-нец… – – Шахенция, маркиз, нас не страшит ничуть! – – Но качество-то есть. – Эх, как мо-я Ма-ла-нья… – – Брось, неприличие, Иван Иваныч, брось! – – Маланья-то? А что? По-шла на со-дер-жа-нье… – – Ах, Горемыкин, скот, запрятался небось! – – Да-с, в бонбоньерочку засели обе туры… – – Но в бонбоньерочке такое есть драже… – Широкополки, дым, развязные фигуры И рожи Ласкера, Раблэ и Беранже.

«Есть на свете такой индивидуум…»

Есть на свете такой индивидуум, Что решает судьбу бытия. Но не стану, amice, из виду ум Выпускать легкомысленно я. Я родился проклятым безбожником И хочу, прежде чем умереть, Стать внимательным дамским сапожником, Чтоб с вниманьем на ножки глядеть. «Когда меня за уши драли…» Когда меня за уши драли И часто стоял я в углу И с братом когда расставляли Солдатиков мы на полу, В те годы любил убегать я От бонны к соседке моей: Там прыгал, рвал свои платья И всласть целовался я с ней. Была она дочерью прачки, Но я был всегда демократ И в "маму и папу" и в скачки Играть с ней я очень был рад. Нам встретиться было отрадно Вчера, в ресторане. Она, Одетая очень нарядно, Пила очень много вина, Но глазки так мило смеялись, Так ножка была хороша, Что, встретившись, мы не расстались И зажили в душу душа. Я всласть веселю мою даму, Как дети, мы снова живем: Играем мы в папу и маму И ездим на скачки вдвоем.

«На нашей маленькой планете…»

На маленькой нашей планете Я строил с женою вдвоем, С серьезной и важною Нэтти Прелестнейший карточный дом. Ах, только не надо смеяться, И мы, осторожные, с ней, Мы выстроим целых двенадцать, Двенадцать подряд этажей. Мы были значительно-строги За нашим рабочим столом: Нам столько мечты и тревоги Внушал этот карточный дом! Я Нэтти цитировал Маха, Чтоб дому дать верный размер, А Нэтти без всякого страха Брала свою тетю в пример. О, как были трепетны руки! Наш домик растет и растет… Я Нэтти твердил о науке, Начавши: «Еще Геродот…» И в Критику Разума глядя, Я Канта цитировал ей, А Нэтти шептала, что дядя Был даже и Канта умней. И домик всё рос, усложнялся, И делался очень большим… Над ним уж никто не смеялся, Никто не смеялся над ним. Нам карта одна оставалась, Но домик вдруг рухнул во прах, И звездочка в небе смеялась На наше внезапное «ах!».

«Сняв наложенный во время оно…»

Сняв наложенный во время оно Пласт с пергамента, как грим, Мы находим песни нежного Назона Под апокрифом, нелепым и простым. Я, мудрец, ценю бесстыдство грубой речи И бездушие и преданность мечты, Герб презрения на лбу, как на щите, И массивные родэновские плечи. Или вечный страх, бездарность и стыдливость Тех, кого в застенок заперли дома, Неуверенность движений и ума, Взгляд потерянный и жалкую правдивость. Я люблю вульгарнейшую песню. Я люблю, люблю, когда он запоет, Наш великий и распущенный народ, Про Сибирь, про Порт-Артур, про Пресню… Сняв наложенный во время оно Пласт с пергамента, как грим, Мы находим песни нежного Назона Под апокрифом, нелепым и простым.