II. "Под ними шумно перемены..."

Под ними шумно перемены Как в скачке бешеной летят. Париж сквозь лопнувшие стены Предместья впитывает в град; В болота движутся каналы; Вздымает почву щебень, сор; Чернея, старые кварталы Уходят в глубь угрюмых нор; Труды мильонов гибнут в безднах, На пласт и грунт другим идут; А под землей червей железных Извивы мощные растут. И, вечно новы, поколенья Бегут и гибнут чередой… Глядят химеры, и виденья Над ними носятся порой.

III. "Там, за Ситэ, где снова..."

Там, за Ситэ, где снова Сена Сливает два теченья вод, На колокольню Сен-Жермэна Седой звонарь, кряхтя, ползет. Морщинист, злобен и неистов, Смеется он, чему-то рад… Хе-хе, ему вожди легистов, Виконт веселый и аббат, Сегодня в ризнице церковной Сказали нечто… Взяв фонарь, Пойди тихонько в час условный… Ты дашь сигнал, седой звонарь. Не просчитай минуты, старый… Как было сказано, точь-в-точь… В двенадцать ночи бьют удары. Варфоломеевская ночь. Во тьме, по улице унылой Крадется тень, ползет, как зверь… – «Ты здесь, Жильбер?» – «От ложа милой». – – «Laudamus Deum! В эту дверь!» – Слышны удары… В капюшонах Шныряют страшные попы… Прошло… У Лувра, на газонах, Нарядной слышен гул толпы. Маркизы милые смеются… Роброны, шпаги, парики… Гавот танцуется, поются Отменно-нежные стихи… И сам король, любезный, меткий, Смеясь, мадам де-Помпадур О римском папе шепчет едкий, Весьма скабрезный каламбур. Прошло… Фигура исполина Ведет народ. То Жюль Дантон. Восстанье, клубы, гильотина, Три новых цвета у знамен… Забыты церкви, папа, вера. Сменили их на десять лет Острота злобная Вольтера, Конвента пламенный декрет. Бегут разряженные бары, Запачкан кровью древний трон, Марат, Жиронда, Монтаньяры, И наконец Наполеон… Прошло… Солдат, как на параде, Ровняет старый капитан, Готов на взятой баррикаде К расстрелу смелый мальчуган. Вот поднялися ружья взвода… Кричит мальчишка в дула их: «Долой рантье! Живет свобода Национальных мастерских!» Прошло… Шумят бульвары, пресса, Парламент, мэтрополитэн… На блеск кафэ спешит повеса, Вертлявый прыгает гамэн… Под звездным небом в честь Ваала Шумят, не слыша нищих плач, Студент Латинского квартала И из Ситэ банкир-богач. Кокотки, биржа, преступленья, Бульваров смех, Монмартра свист, И, полный жажды разрушенья, Сент-Антуанский анархист. В мир знанья славная Сорбонна Кидает тысячи томов, А на окрайнах неуклонно Растет восстанья грозный рев… Берут начало здесь потоки Великих слов, мечтаний, зла, Но, даже мощные, жестоки Здесь люди, мысли и дела. Пройдет. Прейдут мечты и веры, Прейдет Париж, как Вавилон… Но пусть разрушатся химеры, Улыбка их… ей нет времен.

IV. "Да, кто они? Я, сын усталых..."

Да, кто они? Я, сын усталых, Сын злых сомнений, снов и мук, Я выраженье угадал их И обнял их, как брат и друг. Рука ваятеля хотела Создать дух зла… Но в те года Считались злом желанья тела И дух боролся с ним тогда. Тот дух, что ведал мних безвестный, Крестом на плитах лежа ниц, Что после в готике небесной Дал неуклонность, высь и шпиц. Страстей людских обожествленья, Рой гномов, фавнов и дриад, Обезобразило стремленье Творцов готических громад: Не жил монах — он лишь молился, Он не любил – он лишь страдал, И фавн в химеру превратился, В начало дьявольских начал. И, побежденный новым богом, Забытый бог, великий Пан, На храме каменном и строгом Согнул зверино-гордый стан. Но жив бог Пан, дух первобытной, Звериной истины лесов! Он шелестит повсюду, скрытный, Граненный ложью городов. Он лицемерьем искалечен, Греховен в мыслях и делах, Но в душах всех един и вечен На самых властных глубинах. И в храме сердца, рядом с верой, С познаньем, истиной, добром, Веселый фавн наш стал химерой, Проклятьем нашим и ярмом. Да, потому химеры гадки И потому они близки: То наших помыслов загадки, Всей нашей жизни и тоски. Изумлены они, лесные, Ненужной ложью наших дней, Но всё же их улыбки злые Горды победою своей. Они повсюду торжествуют Над храмом, мыслью и толпой, Но, как и мы, они тоскуют По дебри шепчущей лесной. Прикован к лжи и камням зданий, Я рвусь, как вы, химеры, в глушь, Я в вас влюблен, как в злость желаний Лесных, преступных наших душ.