ДВОЙНИКИПамяти Сергея Михайловича Третьяковаи Бориса Анатольевича Нарциссова Видали ль вы портретных двойников? – Не идентичных близнецов обычных, А совершенно посторонних, разных лет? Я встретил раз таких, – и никакой ошибки: Один – студент; мы вместе были в Тарту. Другого – встретил на войне случайно. Так говорится, что у идентичных Судьба, болезни, смерть – все те же. А как у этих, – у «вторых изданий»? Я думаю, что там судьба сложнее. Попробую в стихах здесь рассказать Про собственных – увы! ушедших Не двойников, а уж скорее тройку. Конец двадцатых. Сонный Дерпт, Академический эстонский Тарту. А там поэты: Цех Поэтов, И все в очках, и все – Борисы. Один – весьма потом известный Вильде (Расстрелян немцами в Париже); И неизвестный Тагго-Новосадов (Замучен после в ГПУ); И ваш покорный – чудом уцелевший. И ментор старший наш: Борис Васильич Правдин, Доцент, поэт, эстет и шахматист. Писал стихи: «Мой пояс стоит два таланта серебра. Я дочь верховного иерофанта Аммона-Ра…» Был в дружбе с Северянином, и Ларионов Проездом у него гостил: Потом оригинал «Мужчины С усами» на стене висел. Абстрактная картина – из цветных кусочков. «Усы – вот тут!» – и Ларионов трубкой В два маленьких кусочка ткнул, А цвета – что-то вроде шоколада. Так вот, в числе своих других знакомых Борис Васильич Третьякова знал, Точней: в гимназии учился с ним. И все мне говорил он, что Сережу Я точно повторял и голосом, и видом, – Двойник, лет на пятнадцать запоздавший! Сергей Михайлыч! Старший мой двойник! – «Рычи, Китай!» – и прочая агитка… Вы были на неправой стороне. Вы послужили злу, а зло Всё тем же платит – тоже злом. Что думали вы в час последний, Когда вели вас на расстрел? Какие мыслеграммы слали? А через много, много лет, Уже совсем за океаном, (Вторым по счету для меня), Мне мастер шахмат Браиловский говорил: – «Давненько с вами, Анатольич, не видались: Вот с Гатчины в семнадцатом году! А как же – вместе юнкерами были, И вы не очень изменились! Ведь вас зовут Борис Нарциссов?..» Ну, да, зовут. Ну, да, и Анатольич. Ну, да, и юнкером я был, Но только в Таллинне, в казармах Тоньди И этак лет пятнадцать позже. Опять двойник: кузен двунадесятый. Что стало с ним? Не вовремя надел Он золото погон заветных: Последние минуты пред атакой, Иль самосуд, иль Бела Кун в Крыму… Я думаю – недолго был я с двойниками, Я, – как-то чудом уцелевший. А как же с общею судьбою – Как верят – идентичных близнецов? Как будто тройники такие Случайны и не связаны ничем… А отчего во снах бывал я обреченным? А отчего стихи мои такие? – Не вы ли, двойники, мне вести слали Своим томлением предсмертным? И я за вас впитал паучий ужас Прекрасной, но жестокой жизни? Я пробовал шутить: не получалось. «Ну вот, пишите о любви» – Мне как-то барышня сказала. Ответил ей неловко я: «Любовь с поэзией в союзе Мне, видимо, не суждена: Моей приличествует музе Кладбище, ужас и луна». Спросить бы двойников: уж не они ли Мне мыслеграммы шлют?..

НОВЕЛЛЫ

ПИСЬМО САМОМУ СЕБЕ

(Адресат неизвестен)

Я сижу в мягком, глубоком кресле перед камином. Красные огоньки бродят по покрытым серым пеплом дровам и углям. Тихое, ровное жужжание звучит у меня в ушах… Так обыкновенно начинались рассказы о воспоминаниях, о прошлом в доброе старое время. Но кресло крыто не кожей и не штофом, а полиадипогексаметилендиамидом в просторечии найлоном, камин — электрический, и дрова – имитация из асбеста, и жужжит не патриархальный самовар, а трансформатор флуоресцентной лампы. Это потому, что прошлое давно прошло, и сейчас уже наступило будущее. И потому я держу в руках не овальный медальон с портретом, писанным акварелью, а старые, надорванные фотографии. Этим фотографиям больше сорока, и те, кто кроме меня изображены на них, давно уже умерли. Я думаю, что скоро настанет и мой черед. В этом кресле никого не будет (пока не продадут), костюмы будут доношены кем-то, получит их из Армии Спасения, а вот эти фотографии порвутся, испачкаются и будут выброшены – не нужны никому.

И я пересаживаюсь за маленький столик и беру не «перо писателя», а настукиваю на клавишах своей едва живущей, тоже старой, пишущей машинки рассказ о том, что когда-то, в прошлом, до этого теперешнего будущего, было жизнью и гибелью этих трех людей на фотографиях. Папирусы клали в ковчеги, моряки засмаливали письма в бутылки. Может быть, линотип лучше донесет мое послание до тех, кому оно будет нужно – в сверх-будущем.

На этом снимке мне восемнадцать лет. Лицо с юношеской лошадиной вытянутостью. Серый френч – оттого, что крахмальные воротнички и галстуки были тогда не по карману. Прозрачное пенснэ на носу – с зажимчиками. Зажимы больно терли переносицу с боков – чуть не до кости, но иначе было нельзя – очки некрасивы. Глаза – широко раскрытые, светлые, со спокойным любопытством: будет всё очень интересно в жизни. А был я тогда без пяти минут студентом, ученье давалось легко, и потому я бросался на всё новое, – что к ученью не имело отношения, но зато занимало очень много времени. Читал запоем, а спортом, как мои сверстники, не занимался, и был длинен и худ, как глист. Влюблялся внезапно, угорело, на долгое время, и всегда без толку и несчастливо: предметы моих влюблений явно предпочитали мне моих спортивных и практичных современников. Кроме того, мои современники были лучше меня одеты и не говорили об умных вещах, а танцевали и потом приступали сразу к делу.