ВЕСЕННИЕ ПРИМЕТЫ

Дорожи весенними приметами, дорожи сугробами примятыми, ветками по-вешнему пригретыми, но еще по-прежнему мохнатыми. Наши весны обменялись опытом, первыми негромкими звучаньями, первых струй первоначальным рокотом, первыми ручьями изначальными. Как по многоуличному городу разгулялись важные да вьюжные, а потом в сосулечную бороду нехотя вплетались ветры южные. Пролетали голубыми тропами, тополей пирамидальных купами, этот прилетел из Симферополя, этот прилетел из Мариуполя. Покивали им верхушки острые, острые верхушки кипарисные где-то на полынном полуострове, в Севастополе у Графской Пристани. Зажурчали в солнечных проталинах струйки, поначалу еле видные, каменщики встали на развалинах, мастерки сжимая сердцевидные. Разбухали зерна полновесные, молодой земли во чреве сущие, щебетали ласточки чудесные, на своих крылах весну несущие. И пробившиеся сквозь расселины купы, разделенные яругами, на святую верность вербной зелени присягнули листьями упругими.

БЕРЕГ ПРОЗРЕНЬЯ

Март – это месяц бога Ареса, александрийские вирши Расина. Березень – это речка Оресса, это Россия. Эти вот рощи, эти дубравы, терем сосновый. Это отчизна слова и славы, славы и слова. Это на травах, кровью омытых, туша оленья. Березень, березень – весь в аксамитах берег забвенья! Ежели ты не родился в сорочке, жребий свой вытянь! Березень, березень – пухлые почки, цветень и квитень. Это лепечут липы и клены, бук остролистый. Березень, березень – берег зеленый, тихая пристань. Вот мои очи – в тесных орбитах недоуменья. Березень, березень – весь в аксамитах берег прозренья!

«Золотокрылая гроза…»

Золотокрылая гроза, гроза, которую искали, и молнии по вертикали, и семицветные глаза нежданных радуг. Сабель в буче. Лучей над крышами Москвы. Единство зноя и травы, и ветер ясности летучей. Золотокрылая гроза, гроза у наших тусклых стекол: по тротуарам дождь процокал тоской козырного туза!

«Майская зелень в солнце закатном…»

Майская зелень в солнце закатном нежно трепещет, как ласковый зверь. Верь этим тайнам и верь этим пятнам, этим земным озарениям верь. Краше евангелий всех и коранов эта, что дремлет, сердца веселя, вся, без асфальтов и башенных кранов, как таковая, земля. Земля. Та, по которой путем мы измаяны, та, из чьей глины с тобой мы изваяны: ты – из ребра, я – из глины немой, снежной зимой, белоснежной зимой. Бьют золотые матросские склянки, мы уплываем в какую-то мглу. Что это там – волейбол на полянке? Ветер припал к смотровому стеклу. Майская зелень, майская зелень, Всех новолуний цветущая юнь. Май на исходе, и в горечь похмелий тихо вплывает июнь.

«Пусть август, махровыми астрами хвастая…»

Пусть август, махровыми астрами хвастая, застынет в твоем помутившемся разуме; багровые скифы несомы гривастыми, ширококостными, широкотазыми, исхлестанными сыромятными плетками, гнедыми и взмыленными кобылицами; когда бы я знал, что под утро приснится мне вот этакий из несуразицы сотканный, пустяшный, но кажущийся незряшным и горько пропитанный дымом кизяшным, мучительный сон, – о, тогда бы, тогда в камин бы не прянуло скитское пламя; орел или решка – шуми, тамада! Щетинься усами, блести газырями: перстами пройдясь по серебряной черни, вмешайся в дебаты о чести дочерней, о древнем кочевьи, о деве в седле, о счастьи забытом на дольней земле. Орел или решка – к узорным решеткам кирпичное пламя, – посмотрим ужотко, к экрану камина карминовый стяг, и снова затмилось, и снова в сетях. Шуми, тамада, – дошумишь на заре ты, когда отягченно сомкнутся уста, когда страстотерпец из Назарета устало сойдет с неземного креста, когда на добычу опустится птица, ширяющая над разливами трав. Горячая влага сочится, сочится, – уйми ее, к ранам губами припав… Уйми ее – это не капли кармина, алеют стигматы, как соль горячи, уйми ее – это не пламя камина, не жаркое пламя церковной свечи. Покуда не стала она кахетинским, покуда в аренду не взята Вертинским, покуда еще не узяз коготок, живыми губами уйми ее ток. Прислушайся к биению сердца Пилатами ра спятого страстотерпца, мы больше не верим в возможность расплаты, быть может, мы сами немножко Пилаты… Охвачена влага зеленым стеклом, чужая отвага встает за окном, далекий Амур, обагренный Хинган, и вдребезги хмурый граненый стакан. … Зеленый осколок с земли подыми, пойми, он смарагдов иных драгоценней, его озаряет обугленный мир и в человецех благословение.