Когда поэт, как бы не слыша – не слушая, широко раскрывает глаза свету, и цветам, и образам, служит, живописуя, сим творящей, он желает от своего творения, чтобы оно было ut pictura, – и тогда слово его – образ и заклинание.

Когда поэт, и видя, и слыша («Раскрылись вещие зеницы» – «Слух, раскрываясь, растет, как полуночный цветок») проникается силою, дающею познание, он жаждет своими творениями высказать в полноте тайну, им познаваемую, – и тогда слово его звучит песней и сияет образом, но хочет только – быть словом; оно – и молитва, и заклинание, но прежде всего – исповедание.

Если поэт – символический, то песней его другой воспоет свои молитвы, его образами выразит свои заклинания; его словами выскажет свое исповедание: тройное очарование .

Итак, соответственно трем основным силам – три стихии творчества; несомненно – три и несомненно – органически-различные.

* * *

Цель символизма – катарсис, освобождение души. Не его ли, как личность самоцельная, достиг вполне Гёте, он, перед загробною жизнью, по слову Боратынского –

здешней вполне отдышавший И в звучных, глубоких отзывах сполна Всё дольнее долу отдавший?

Не о таком ли освобождении своем свидетельствует Боратынский? –

Болящий дух врачует песнопенье. Гармонии таинственная власть Тяжелое искупит заблужденье И укротит бушующую страсть. Душа певца, согласно излитая, Разрешена от всех своих скорбей; И чистоту поэзия святая, И мир отдаст причастнице своей.

Здесь – вера в актуальное могущество искусства (болящий дух врачует, искупит заблужденье, укротит страсть) и вера – для себя, а рядом – для другого. Ср. пьесы: «Благословен святое возвестивший»; «На посев леса» (конец); «О мысль, тебе удел цветка». – Для Боратынского поэзия сама по себе есть согласное излияние души . Она может быть излита и при помощи певучей силы: песнопенье; ср.: «…голос мой незвонок» («Мой дар убог…»); ср.: «Бывало, отрок, звонким кликом…»; «Когда твой голос, о поэт, смерть в высших звуках остановит» (о Лермонтове). Может быть излита душа и при помощи силы творящей, живописующей:

Глубокий взор вперив на камень, Художник нимфу в нем прозрел

<…>

Неторопливый, постепенный Резец с богини сокровенной Кору снимает за корой.

(«Скульптор»)

Но для него, для Боратынского» поэт по преимуществу художник слова ; силами, данными ему, прежде всего силами мысли познающий – тяжко и трудно – тайну и о ней рассказывающий:

Всё мысль да мысль! Художник бедный слова, О жрец ее!..

Он готов завидовать художникам – кумиротворцам и – певцам:

Резец, орган! Кисть! Счастлив, кто влеком К ним, чувственным, за грань их не вступая.

Для поэта слова перед мыслью – «как пред нагим мечом» – «бледнеет жизнь земная». – И одна «забота земная» остается для него – «сына фантазии», для него – «привычного гостя» на пире «неосязаемых властей». Но этой заботе дает «исполинский вид» только мечта поэта:

Коснися облака нетрепетной рукою – Исчезнет; а за ним опять перед тобою Обители духов откроются врата.

(«Толпе тревожный день приветен…»)

Как врата эти откроются для поэта? Поэт – пророк – «не в людском шуму» –

В немотствующей пустыне Обретает свет высок.

(«Бокал»)

Но пророк должен идти к людям («Символизм имеет дело с человеком») — и Боратынский жаждет «слушателя»:

Я дни извел, стучась к людским сердцам.

(«На посев леса»)

Однако в действительной жизни он не находит, а только может себе представить и ярко изобразить среду, воспринимающую художества с тою же силой, с какою поэт его творит. Это было,

Когда на играх Олимпийских, На стогнах греческих недавних городов Он пел, питомец муз.

(Рифма)

Теперь же певец – «сам судия и подсудимый». Однако – истинная поэзия для него действенна:

Душа певца, согласно излитая, Разрешена от всех своих скорбей.

Разрешает ее – «Гармонии таинственная власть».

А вот как Боратынский понимал гармонию и как к ней восходил: вот на человека –

Одни других мятежней, своенравней Видения бегут со всех сторон: Как будто бы своей отчизне давней, Стихийному смятенью отдан он.

(NB – «древний хаос» Тютчева)

(«Последняя смерть»)

Нам надобны и страсти, и мечты, В них бытия условие и пища.

(Череп)

И веселью, и печали На изменчивой земле Боги праведные дали Одинакие криле.

(«Наслаждайтесь…»).

Две области: сияния и тьмы Исследовать равно стремимся мы.

(«Благословен святое возвестивший…»)

Страстей порывы утихают; Страстей мятежные мечты Передо мной не затмевают Законы вечной красоты. И поэтического мира Огромный очерк я узрел И жизни даровать, о лира! Твое согласье захотел.