ПЕПЕЛ

Не золотой песок, но светлый пепел Из горстки в горстку мы пересыпаем, Художники. То детская ль игра, Или обряд таинственный и важный, Свершаемый в ночном уединенье, В сосредоточенности тишины, В нерасторжимой цельности мгновенья, Приостановленного волшебством? Не Фениксом ли восстают из пепла Перегоревшие деянья дней, И не из пепла ли мы воздвигаем Свои надгробья – книги? Мне отрада Листать свои, чужие ли страницы — И чудится: вот проблеск в темноте — Вот черный свертывающийся легкий Листочек – вот на миг белеют знаки – Чуть полувысказавшихся признаний – Вот шепот еле внятный, или шелест, Едва тончайшим слухом уловимый, Рассыпавшегося в легчайший пепел Листка сгоревшей жизни: «Пепел милый!» И в этих-то уловленных мгновеньях Мгновенья вечности своей вскрывая, Ты цельное незыблемое знанье Вдруг обретаешь. Да, пересыпай В божественной игре – в ночном обряде – Свой пепел светлый – золотой песок. 17.VI.1932

ВАЯТЕЛЬ

Видел ли Ты, как ваятель работает? Образ разящий: Труд и искусство – одно. Что без искусства за труд? Что без труда за искусство? Великие это познали. Помнишь Голубкину? В ней было дано мне понять Многое. Мощью суровой, и мудрой, и доброй дышало Это лицо, этот взор, хмурый и светлый равно. Облик весь жестковатый, движенья, рабочие руки, Низкий голос и речь, сильная в краткости слов. Сдержанной силы сокрытый огонь привлекал, чуть пугая. Как прорывался он вдруг в тихой ее мастерской. Грубые руки, что глыбы зеленые глины швыряли, Нежным касаньем перстов словно ласкали ее; Ткань тончайших усилий ударом одним сокрушали, Поиск уверенный вновь к жизни перст воздвигал. Помню, странно увидеть себя и узнать, как впервые: Полный законченный сплав мысли и формы живой. Кончено? – «Завтра готово», – промолвила просто. А завтра – Огненный гневный порыв. Всё крушилось – на взгляд: Вместо житейского сходства – созданье искусства вставало: Вот оно – вот торжество духа над бренным в тебе. Так, совершилось. Но что же сказала она? – «Вот теперь-то Я поняла. Всё не то. Знаю, что нужно. Начнем Сызнова – вот как приеду назад из деревни. И будет Вправду тогда хорошо. Это – не жалко разбить». Месяц прошел в ожиданьи, назначенный. Весть из деревни: Анны Степановны нет. В несколько дней умерла. Мастер-художник почил от трудов. И живые творенья Людям остались. И в них – память о вещем труде. 4.XII.1932

ВОЗЛЕ СТАНЦИИ

Кажется, если б не станция Близкой железной дороги, Не было б тут огорчения, Кроме домашней тягучки. Но, позабыв мизантропию, Можно сказать, что и в этом Есть утешение славное Чтителю медленной жизни. То – станционные барышни, Те же точь-в-точь, как когда-то В воспоминаниях Чехова, В воспоминаниях Блока. Кончить не может любезничать Истинный рыцарь платформы – Юный толстяк бело-розовый С сухенькой бледной кассиршей. Грузный уж стал погромыхивать, Грозно посвистывать поезд. – Нет, не стереть очарованной Скучно-бессмертной картины. 26.VII.1932

РУССКИЙ АБСОЛЮТ

Я молчал не от лени, болезни, дум, недосуга, – Нет, я молчал просто так. Так – это наш абсолют Русский. Его толковать невозможно, но должно всецело Просто принять – и во всем. Как же иначе? Да, так. 30.VII.1932

ГОЛУБИКА

Ягода пьяная – голубика. Собирала ее баба полоумная, Спины день-деньской не распрямливала, Вдоль и поперек лес обшаривала, Набрала лукошко полным-полно. Принесла под крыльцо к вечеру, Худыми руками костлявыми Лукошко на ступеньку поставила, Руки сложила, выпрямилась, Ясными тазами глядит – улыбается, Говорит тихим голосом, Странною речью – дурочка. Вышла к ней на крыльцо старуха старая, Не стала ворчать-брюзжать, Стала свое рассказывать: «Ой, пьяная голубица-ягода! Пошла это я по голубику в лес Да ягоды голубики накушалася — И закружилась у меня голова, Насилу-то дорогу нашла, Повалилась что мертвая. Люди добрые домой принесли». Послушал я старуху старую, Посмотрел я на дурочку, Полное у нее лукошко взял. Улыбалась она, глазами глядя светлыми, Тихо слова говорила непонятные. Жизнь моя, жизнь моя – Голубика, ягода пьяная. 4.VIII.1932

О ВОЛКЕ

Старухе матушка ее рассказывала: «В том году волки голодные разбегались; Прямо на деревню прихаживали, Людям от них, голодных, проходу нет; Мальчонку одного в лес унесли. А было такое дело памятное. Старшенький мой-то на руках еще был; Иду это я под вечер, его на руках несу; Глядь – у самой дороги волк стоит; Зубами пощелкивает – на меня глядит. Я и говорю ему тихим голосом: «Посторонись, волчоночек, дай пройти». Что же ты думаешь? Отошел в сторонку, Мне с ребеночком дорогу дал». Так-то старухина мать ей сказывала. 16.VIII.1932