В БИБЛИОТЕКЕ

А.А. Веселовскому Как сладостно следить в пустой библиотеке Признанья тихие желтеющих страниц И жить вне временных, условленных границ – В минувшем, может быть, но полном жизни веке. Предавшись добрых сил целительной опеке, В теченье медленном знакомых верениц Тебя ласкающих, тобой любимых лиц В тиши мечтать о нем, о близком человеке. И сладостно узнать, что жизнь его душа Другая, близкая твоей душе, следила – Душа учителя. Вот – книга сохранила Пометы легкие его карандаша – Привычные черты. Как внове хороша Мечты и памяти связующая сила! 1910

ТАЙНЫЕ СОЗВУЧИЯ

I. «Машинкой для чудес ты назвал сердце наше…»

Где сердце – счетчик муки,

Машинка для чудес…

Анненский

Машинкой для чудес ты назвал сердце наше, Душетомительный, узывчивый поэт. В косноязычии музыки светлой краше Горячечной души оледенелый бред. И тверды, как алмаз, живые очертанья Кристаллов пламенных. И в блеске их игры – Сияющая смерть и рай очарованья, И боль бессмертная, творящая миры. И в зимнем сумраке насильственных просоний, В ознобе и в жару глухого бытия Плывут видения страдальческих гармоний Туда – в холодные безмерные края.

II. «Полусонная одурь…»

Полусонная одурь И сквозь злое просонье – Словно в мокрую осень Хохотанье воронье. Полусумраком скользким Отуманены взоры. Дня довольно, довольно! Опускаю я шторы. Только нет угомону, Только силы не боле, Только тупо не хочешь Этой глупой неволи, И бездумья глухого, И покою, покою – Или жесткого слова С окаянной тоскою, – Канет каменный голос, Не живой и не сонный, В эту мутную одурь, В этот омут бездонный.

III. «Банкомет бесстрастно мечет…»

Банкомет бесстрастно мечет, Ты уставил тусклый взгляд: Двойка, туз, шестерка – чет иль нечет? Бубны, пики, пики – две подряд. В дымном нищенском азарте С жарким молотом в груди, Как ложится ровно карта к карте, Неотрывно, пристально следи. Миг и вечность, жизнь и смерть, не споря, Над тобою и в тебе сплелись. Нет ни радости, ни горя. Карты пестры. Оглянись! Бледный день струится из-за шторы. Пробудился этот скучный свет. Ну, сомкни тихонько взоры, Навалившись на паркет.

IV. «О, два одиноких горенья…»

О, два одиноких горенья – Последнего угля в камине И розы последней закатной На дальней мерцающей льдине! Пускай лишь игра отраженья, Мне роза мгновенная эта Мерцает живой, благодатной Лампадою вечного света. И мой уголек, остывая На пепле почти бездыханном, Подернутый тусклою дымкой, Останется солнцем желанным. И тайна горенья живая, И тайна живая сиянья Сегодня со мной невидимкой, Последнею тайной – слиянья.

V. «Осенним вечером, когда уж ночь близка…»

Осенним вечером, когда уж ночь близка И звоны тайные плывут издалека, А дня не новые, слабеющие звуки Уже разрознены – и мимовольной муки Вот-вот не утаят и канут без следа С остывшим воздухом в тьмозвездный хор; когда, Тускнея, облака сиротствуют, и сила Иная, цельная, обняв, не погасила Их тайношумного эфирного крыла, – Тогда душа земли с твоею замерла, Чтобы полней вздохнуть. И ваши души дышат Нездешним холодом; оттуда звоны слышат, – И слезы росные простых цветов земли, Застыв и засияв, горенье обрели, Сны, несказанные в житейском напряженье, Созвучья тайные – земное выраженье. 1910-е

«Перед зеркалом жизни суровой…»

Перед зеркалом жизни суровой, Ничего на земле не любя, Я с какой-то отрадою новой, О, дитя, вспоминаю тебя. Снова ль ожил я сердцем ошибкой, Иль случайно проснулся душой, Но с своей непонятной улыбкой Ты опять неразлучна со мной! Я не раб ни мечты, ни привычки, Нет туманных желаний во мне; Но твой голос, как пение птички, Слышу снова в пустой тишине; Но зачем же лицо молодое Не играет румянцем живым? Что грустишь ты, дитя дорогое, Плакать хочется глазкам твоим? Пробудилась ли чудная сила, Чувство ль дышит в груди молодой? Расскажи мне, что ты затаила, Поделись своим горем со мной. Или лучше, что сердце терзает Эту темную жажду души, Всё, что вновь для тебя расцветает, Если можешь – скорей затуши. Люди поняли голос рассудка, Голос чувства их мысли далек; Его встретит иль грубая шутка, Иль тупой, но нещадный упрек… И забудешь ты голос природы, Новой жизни немногие дни, За людьми, пережившими годы, Скажешь ты: «Были правы они!» Они правы, дитя мое, – верь мне, Они правы с их мыслью простой, Мы с тобою одни лицемерим И одни мы страдаем с тобой.