Австралиец Алридж начал свой памятный репортаж, напомнив американским читателям о безумном холоде, в котором он работал и в котором велась эта странная война.

Ему никогда ранее не приходилось работать в столь суровых условиях:

«Холод отупляет мозг в этом арктическом аду, снег летит над потемневшей пустыней, ветер завывает, а температура опустилась до минус тридцати. Здесь русские и финны сражаются в ослепляющей пурге за то, кто же будет владеть этими обледеневшими лесами».

Затем Алридж описал поле боя. «Это было самое ужасное, что я когда-либо видел, — написал он. — …Как будто все солдаты внезапно превратились в восковые фигуры. Там было около двух или трех тысяч русских и несколько финнов, все замерзшие в боевых позах. Некоторые сплелись в объятиях, а их штыки застряли в телах противника; некоторые замерзли в полу стоячем положении, некоторые были в скорченном положении, обняв себя руками, у некоторых в руках были зажаты гранаты. Некоторые лежали целясь из винтовок, на животе с разведенными ногами.

Некоторые замерзли, стоя на коленях, закрыв руками лица, а другие замерзли в положении, в котором упали, будучи убитыми на бегу. У каждой группы была своя история. Например, было место, где была уничтожена русская кавалерия, и там в одну кучу была свалена группа лошадей, убитых, будучи привязанными к деревьям.

Там была замерзшая группа из двадцати русских и нескольких финнов. Было понятно, что финны застали русских пулеметчиков врасплох, когда они еще только собирали пулеметы. Русские все еще держали детали пулеметов в руках и работали над сборкой, подняли головы и увидели приближающихся финнов».

Если Алридж был в ужасе, то Кокс, тоже пораженный, сумел написать более подробные отчеты о нереальной сцене, развернувшейся перед ним, опять же используя сравнение с восковыми фигурами.

«Разбитая колонна стояла на три четверти мили по дороге… Все еще цеплялся за руль штабной машины мертвый водитель, его лоб разбит пулей — он был первым из убитых, которые лежали повсюду. Как странно выглядели тела на дороге, на таком холоде, что если снять рукавицу, то рука замерзала за минуту. Холод заморозил их в том положении, в котором они упали. Он также слегка иссушил их тела и черты лиц, что привело к искусственному, восковому виду лиц.

Вся дорога казалась гигантской тщательно сделанной восковой диорамой сражения.

Там же лежали и убитые финны.

Финнов было легко отличить. У них у всех были белые маскхалаты поверх серой формы, а сапоги были из желтой, новой кожи. Товарищи прикрыли лица убитых тканью или еловой веткой. Я открыл лицо одного из солдат, великана в серой форме. У него было типичное финское крестьянское лицо, с резко очерченной челюстью. В его смерти он выглядел очень молодо — лет двадцати. Я уже достаточно насмотрелся на эту форму за три недели в Финляндии и понимал, что будет значить похоронка на этого солдата, когда она придет в какой-нибудь красный крестьянский домик в лесах на юге…»

Поэтому, по приказу Маннергейма, репортерам после этого было запрещено посещать места сражений до того, как все убитые финны были убраны.[5]

* * *

Действительно, слухи о быстро растущем количестве убитых финнов начали оказывать влияние на родственников. В их число входила, например, «семья» Анны-Лиисы Вейялайнен на острове Туппура в Выборгском заливе. «Когда первая похоронка дошла до нашей семьи 2 декабря, всем нашим пришлось собрать всю силу воли, чтоб не расплакаться. Молодой Маури опять предупредил нас, чтобы не говорить об убитых за ужином, так как молодой курсант — брат лейтенанта Аки — был убит в Ваммелсуу в первый день войны. Кажется, мы все немного переборщили с жизнерадостностью.

Аппетита ни у кого не было, и было больно смотреть на выражение лица Аки». К концу декабря тысячи финских семей испытали такие же ситуации, так как потери росли. Как написала Вейялайнен, «скоро похоронки начали приходить каждый день, но человек ко всему привыкает».

* * *

Затем наступило Рождество. Все финны и иностранцы, кто был в Финляндии, вспоминают его как счастливое, или же счастливое в тех обстоятельствах.

На Туппуре «мы старались отпраздновать Рождество как можно более по-домашнему», — вспоминала Анна-Лииса. Эмма Тейкари, ее соратница, приготовила рождественский ужин на всю «семью» на Туппуре. Все, и верующие, и неверующие — а в те дни почти все верили в Бога, — спели рождественский гимн.

«Мира на земле не было, но в то Рождество люди были близки друг другу и все желали друг другу добра».

В Хельсинки тоже было радостное настроение. Паника первых дней уже почти прошла. 23 декабря, в Сочельник, московское радио предупредило, что если «Финляндия не прекратит сопротивление к часу дня, то мы разбомбим Хельсинки и сровняем город с землей к утру Рождества».

Но большинство жителей столицы, ставших уже ветеранами войны, не поддалось на это. Ничто — даже угроза русских бомб — не могла остановить празднование Рождества. Возможно, это было не самое светлое Рождество, которое переживали шестьдесят с лишним тысяч жителей столицы, в особенности если вспомнить о затемнении, но поскольку несколькими неделями ранее они думали, что праздновать вообще не будут, сам факт празднования Рождества был крайне важен. В Сочельник агентство Юнайтед Пресс сообщило: «По Хейкинкату проехали сани с колокольчиками, это сильно всех воодушевило, тем более что город ожидает следующих налетов».

«Дух армии и народа чудесный, — написал Г. Толлет, житель Хельсинки, который работал на «Нью-Йорк таймс» в своем интервью этой газете. — Но было бы неплохо, если бы нам подбросили пушек и боеприпасов. Одолжите их нам, и мы сумеем за себя постоять. Американский народ может быть спокоен — все, что он даст нам в помощь, не будет выкинуто».

* * *

Для Эрика Мальма и его братьев по оружию в 10-м полку, которые уже три недели без перерыва обороняли линию Маннергейма, Рождество значило, что их в первый раз сменяли — и это было раем.

«В Рождество 1939 года бои ниш несколько дней. Затем нас сменил другой полк, и нам удалось отдохнуть. Мы отпраздновали Рождество и получили подарки из дома. Мы были в каких-то 500 метрах от линии фронта, но казалось, что мы в другом мире».

Возвращение делегации во главе с Ю.-К. Паасикиви с переговоров в Москве. 16 октября 1939 г. В. М. Молотов К.-Г. Маннергейм  «Кто поможет?» Финский пропагандистский плакат Одно из укреплений на линии Маннергейма На линии Маннергейма «Политрук хуже врага…» Финский пропагандистский плакат «Защита моста». Финский пропагандистский плакат  Финский плакат, призывающий записываться в лыжные части вернуться

5

Майдане после назвал финскую цензуру «самой разрушительной, какую ему довелось видеть» и был особенно этим расстроен.