12

Из деревни доносились звуки гармоники, протяжная песня. Барон Эгон Вайтаи подходил к решетчатым воротам особняка, в гольфах, с рюкзаком за спиной, в зеленой охотничьей шляпе. Навстречу ему гурьбой шли девушки, взявшись под руки, за ними, шагах в десяти, парни; они были увлечены разговором. Барон хотел пройти сквозь толпу молодежи, как делал это раньше, ни на кого не глядя, будто этих людей вообще не было, и он видит перед собой только придорожные деревья да решетчатую ограду парка. Но растянувшаяся во всю ширину шоссе толпа не расступилась, и ему пришлось свернуть на обочину. Дожидаясь, пока они пройдут, он впервые обратил внимание на то, что чобадская молодежь не здоровается с ним, смотрит, как на любого прохожего, странника, не прерывает разговора, и девушки не подталкивают друг дружку локтями.

Барон быстро шел через парк к особняку. Дорожка заросла травой, там, где некогда зеленели газоны, теперь был пустырь. Штукатурка на стенах дома во многих местах обвалилась, на окнах осел толстый слой прибитой дождями пыли. «Надо будет сказать старухе, чтобы в нежилых комнатах опустила жалюзи на окнах». Под развесистым дубом лежал опрокинутый красный садовый столик, два стула составлены были вместе, под ними ползали чумазые внуки старухи. «Нужно строго наказать старухе, чтобы не разрешала детям заходить в парк, пусть играют в саду… Да, война оставила на всем глубокий след, прежние устои жизни сильно подорваны, и пройдет немало времени, прежде чем все станет на свое место…» И перед глазами Эгона Вайтаи особенно отчетливо предстала только что разыгравшаяся на шоссе сцена; как он ни старался не придавать ей значения, она не могла не оставить горького осадка в его душе.

В холле на него дохнуло прохладой, таинственный полумрак и гулкие шаги по каменным плитам рождали волнующие воспоминания. Когда-то на них лежала красная циновка, она приглушала шум шагов, но та тишина таила в себе столько жизни! А эти гулкие звуки нагоняли тоску и жуть.

Деревянная лестница на второй этаж тоже ничем не была застлана, ступеньки стерлись, на них отпечатались следы грязных ботинок старухи. На нежилые апартаменты барон даже не взглянул и направился к узкой двери в левой стороне холла.

Незадолго до войны комната, которая выходила в огромную столовую и которую теперь барон обставил для себя, служила буфетной. Посередине ее раньше стоял длинный стол, заставленный, когда собирались гости, блюдами с холодными закусками, салатами, в холодильниках всегда имелся большой выбор напитков, в специальных духовках подогревались горячие блюда; в открытую дверь из столовой взору представал массивный буфет, уставленный целыми горами фарфора и хрусталя, всевозможными яствами… Рядом с буфетной была посудная, здесь когда-то вдоль стен в приземистых широких горках хранилось столовое серебро. Теперь это были «апартаменты» баронессы. Барон вошел к себе в комнату, и первое, на чем остановился его взгляд, была лежащая на столе сложенная вчетверо записка. Он снял рюкзак, повесил на вешалку шляпу и, потирая руки, словно стараясь согреть их, не спеша подошел к столу, взял записку. Дата, исходящий номер… «Постановление муниципального совета…» Барон шагнул поближе к окну, небрежно встряхнул бумажку и снова поднес к глазам. «По постановлению муниципалитета законсервированные двадцать две комнаты, а также подсобные помещения особняка чобадского жителя барона Эгона Вайтаи конфискуются и передаются детскому дому».

Барон сложил бумагу по старым сгибам, спрятал во внутренний карман пиджака и, надев шляпу, направился к выходу. В холле отрывисто и резко позвал:

— Карикаш! — Помолчал немного и повторил громче: — Карикаш!

Голос его гулко отозвался в огромной столовой, но через мгновение и эхо утонуло в тишине. Барон зашагал обратно через парк, свернул к деревне. Идя по шоссе, он услышал приближающиеся звуки гармоники и веселой песни, навстречу ему попадалось все больше людей, но он ни на кого не смотрел, ни с кем не здоровался. На открытой террасе корчмы танцевало несколько молодых пар, пожилые люди сидели под соломенной крышей за длинным столом. В этот чудесный теплый день уже ощущалось дыхание осени.

Эгон Вайтаи, постояв с минуту у закрытых дверей конторы нотариуса, направился к его добротному четырехкомнатному дому. Нотариус сравнительно недавно был назначен сюда, и барону не пришлось с ним познакомиться. Правда, он знал, что это был молодой человек, выходец из крестьян, получивший среднее образование, член Венгерской коммунистической партии, поэтому-то барон и не имел особого желания знакомиться с ним. Но сейчас ему необходимо было поговорить с ним о постановлении местных властей, вернее, добиться того, чтобы его немедленно «отменили или положили под сукно».

Предосеннее солнце еще припекало, и барон, войдя в сад нотариуса, с наслаждением вдохнул прохладный, напоенный ароматом ярких осенних цветов воздух. На веранде сидели четверо мужчин. Когда барон остановился на некотором расстоянии от лестницы, нотариус встал и вышел к нему.

— Заходите в дом, — пригласил он, пригладив на ходу густые темные волосы и протянув руку. Барон, казалось, не заметил повисшей в воздухе руки и холодно сказал:

— Спасибо, можно и здесь поговорить.

Молодой мужчина, казалось, несколько смутился, но тут же лицо его приняло строгое выражение.

— Вы по служебному делу?

— Да, по тому самому…

— Извините, дома не принимаю. Приходите завтра в контору.

Барон сделал нетерпеливый жест рукой; заметно нервничая, он извлек из внутреннего кармана сложенную вчетверо бумагу и протянул ее нотариусу. Тот пробежал по ней глазами, кивнул, возвратил барону и, приподняв брови, коротко спросил:

— Что же вы хотите?

Эгон Вайтаи, неожиданно для самого себя, потерял власть над собой: хоть это и шокировало его, но он не мог скрыть волнения перед молодым человеком. Отрывисто, каким-то лающим голосом он сказал:

— Вы обязаны знать, это нарушение неприкосновенности жилища… полнейшее беззаконие! Особняк — фамильная собственность Вайтаи, и мое частное дело… вот именно мое сугубо личное дело, в скольких комнатах я буду жить, как распоряжусь подсобными помещениями, а также… — Он вдруг осекся, махнул рукой, громко глотнул, так что из-под воротничка выскочил кадык. Но тут ему вспомнилась фраза, которая пришла ему на ум, когда он входил в ворота, и он строго, членораздельно произнес: — Прошу отменить и положить под сукно! Да, да, под сукно… и со своей стороны считаю дело оконченным.

Сказав это, он почувствовал, что голова у него трясется, а ладони стали влажные от пота. Несколько секунд он не двигался, стараясь овладеть собой, чтобы стоявший перед ним совершенно спокойный молодой человек не заметил его непростительной слабости. Невозмутимость нотариуса буквально бесила барона.

— Извините, — спокойно, даже с легкой иронией в голосе возразил молодой человек, — но вы обратились не по адресу: просто невозможно, чтобы я положил «под сукно», — эти два слова он особо подчеркнул, — отменил постановление, которого мы так настойчиво добивались в муниципальном совете. Может быть, вам лучше обратиться к нашим противникам, членам совета от партии мелких сельских хозяев, там, возможно, у вас найдутся знакомые и друзья. Что касается нас, то мы…

— Кто это «мы»?

— Коммунисты. — Он замолчал, а по лицу барона пробежала чуть заметная нервная дрожь. Затем нотариус продолжал: — Откровенно говоря, меня удивляет, почему это постановление явилось для вас такой неожиданностью. Здесь, в деревне, каждому ребенку известно о том, что совет открывает в вашем весьма подходящем для этой цели особняке детский дом.

— Со мной никто не говорил по этому поводу, — высокомерно заявил барон, ощутив какую-то неприятную резь в глазу, видимо вызванную сильным нервным напряжением.

— Вероятно, потому, что вы чуждаетесь крестьян. — Нотариус кивком головы дал понять, что разговор окончен. Но, помолчав немного, добавил: — Ну конечно, вы, наверно, даже не представляете, сколько детей осталось без родителей; они бродяжничают сейчас по стране, не имеют крова, попрошайничают, терпят лишения и в конце концов погибают. Да, все это страшные последствия войны, — сказал молодой человек, вдруг запустив пятерню в шевелюру. — Неужели вы и этого не знаете?