— Рад видеть, тебя, товарищ Лехотаи, — сказал Винце, еще раз встряхивая руку парня. — Значит, жив… молодчина! А между прочим, мы здорово боялись за тебя и часто вспоминали…

— Я узнал, что ты вернулся и уже побывал у нас, — сказал Ференц Лехотаи, — и тоже обрадовался… ведь с сорок третьего о тебе не было ни слуху ни духу.

— Я же сказал тогда, что обязательно перейду к русским, — пожал плечами Винце и улыбнулся. — Заболел тифом. — Сказав это, он помрачнел и задумался. — Не стоит вспоминать о плохом… все хлебнули горя. — Переведя взгляд на красивую молодую женщину с волосами цвета меда, Винце сказал: — Рад, что вам удалось сохранить свои роскошные волосы.

— А я вдвойне рада, что вы вернулись живым и здоровым. А как ваша жена… с ней ничего не случилось?

— Все хорошо, — ответил Винце. — Я, правда, поволновался немного, когда приехал. В нашей будайской квартире ее не оказалось, дом увидел полуразрушенным, окна замурованными. Но потом разыскал ее у сестры. — Помолчав с минуту, добавил: — Тоже работает, на шелкоткацкой фабрике «Хунния». Ты теперь в конторе? — спросил он у молодого мужчины. — Видишь, значит, не зря учился…

— Да, здесь и в парткоме.

— Тогда, значит, еще встретимся, — обрадовался Винце и пошел дальше, в свой цех.

На душе у него стало еще радостнее, когда, раздвинув видавшую виды войлочную занавеску, он вошел в машинный зал. Взгляд его любовно скользнул по четырем огромным, черным, неподвижным агрегатам, и только теперь ему резанула ухо непривычная тишина. У первой машины стояли трое мужчин; он направился к ним, еще издали махнув рукой.

— Стоим? — озабоченно спросил он.

— Эржебет не дает току, — ответил машинист, здороваясь с Винце за руку. — Стоим уже полчаса, ничего не поделаешь.

— Вижу, гофрированная бумага идет.

Машинист Матяш Хольцер молча кивнул, затем протянул Винце деревянную табакерку.

— Закуривай!

Потрескивая, горел крупно нарезанный табак, тихо было в огромном машинном зале, в котором почти терялись четыре человеческие фигуры. Грязная жижа, обычно бурлившая под сеткой, сейчас была неподвижна, как бы застыла, прессовые валы тоже; тишину нарушали лишь женщина, подметавшая пол в конце зала, да негромкий разговор четырех мужчин.

— Ты здорово похудел, — сказал Винце долговязому белобрысому парню.

— Тифом болел. Посмотрел бы ты на меня тогда, на остриженного! — Первый помощник машиниста второй машины Янош Деметер засмеялся, затем закашлялся и с досадой растоптал самокрутку. Бледное гладкое лицо его еще не знало бритвы, и только на подбородке пробилось несколько рыжеватых волосков, и, когда он кашлял, светлый пушок слегка подрагивал. — Как только очистили шоссе, я в тот же день пришел сюда пешком. Мать говорила, не доберусь живым, а я добрался-таки, хотя и впрямь не думал никогда, что оно окажется таким длинным, черт возьми, это Шорокшарское шоссе! А здесь меня приняли очень радушно, — добавил он. — Выдали ватник, продукты, дрова.

— Когда вы возобновили работу? — спросил Винце.

— Сразу же после Первого мая, — ответил Матяш Хольцер. — Провели кабель из Эржебета, оттуда получаем ток. Но по правде говоря, в первые дни мы больше слонялись из угла в угол, расчистили развалины, их было не так много, ты сам, наверно, убедился, посадили огород — салат, редиску и прочую зелень, а потом, когда нас собралось уже человек пятьсот, взялись за дело. — Он прижался спиной к машине и, неторопливо поглаживая черные густые усы, словно припоминая что-то, продолжал: — А случилось это в тот день, когда мы рыбачили. Был у нас большой баркас, на нем и ходили на Дунаец. Все, что поймаем, женщины тут же сварят, знаешь, как вкусно! Так вот, значит, поехали мы вчетвером вниз по течению, спешить было некуда, загораем себе на солнышке, запускаем невод, забыли обо всем на свете, наслаждаемся ласковым плеском воды, весной! Наловили два полных ведра рыбы и пустились в обратный путь, против течения. Вдруг слышим, кто-то кричит на дороге: «Поторапливайтесь, первая машина уже работает!»

— Вот и сейчас то же самое, — сказал первый помощник машиниста первой машины Имре Хорос, маленький молчаливый человечек, и указал на свисавшую на шнуре вспыхнувшую ярким светом лампочку: — Ток дали!

Поднимаясь вверх по узкой лестнице, Винце вслушивался в хорошо знакомый гул машин. К подошвам его ботинок налипли цветные бумажные полоски, ступеньки и пол были покрыты древесной массой, похожей на кукурузные хлопья. В верхнем небольшом зале уже работали питавшие первую машину четыре рола. В ваннах, бурля и пенясь, перемалывалась древесная масса, макулатура; ритмично вращался барабан. Оператор рола, рослый полный человек, даже не заметил вошедшего Винце. Распрямившись в полный рост у одного из ролов, сердито крикнул:

— Плохо заделаны сальники валов, забетонировали безобразно. Вы бросьте мне втирать очки!

Из-за ванны вышел человек в серой спецовке с небольшим ящичком в руке.

— Слесарная работа выполнена хорошо, — возразил он и, пожимая плечами, направился к железной лестнице.

Винце, переступая через клейкие темные лужи, подошел к оператору рола, возбужденному, раскрасневшемуся и продолжавшему кричать:

— Ведь слепому видно, что бетонщики напортачили. В сальник пробивает массу, прямо на приводной ремень. Это же халтура, а не работа… Вот взгляни, Винце! — Он подошел к лестнице, крикнул в машинный зал: — Сбавьте скорость первой, вышел из строя один рол. — Постепенно успокоившись, он вернулся к ванне, похлопал Винце по плечу. — Значит, временно поработаешь здесь? Вот и отлично! Глядишь, и мне будет полегче, а то один никак не могу сладить с ними. — И он кивнул на двух парней, что-то мастеривших в углу и прислушивавшихся к разговору. — Тянут волынку, приходится все время стоять у них над душой, а им только одно надо — где бы пожрать, не хватает, видите ли, того, что дают, так что ли, Гажи? — Он ловко передвигался, подпрыгивая, как резиновый мяч. — В двенадцать часов соберемся во дворе, у конторы, там услышишь кое о чем, что огорчит тебя, в общем, узнаешь потом, а сейчас распорядись, пусть те, наверху, пошевеливаются, транспортер стоит.

Новая железная лестница вела на склад макулатуры, Винце шагал в полном смысле слова по бумажным горам. Чего только не было здесь: книги, брошюры, исписанные детскими каракулями тетради, цветные литографии, конторские книги, счета, письма, проспекты. Какая-то девушка и двое пожилых мужчин на вершине горы разбирали бумагу. Здесь, на верхнем этаже здания, был большой, побеленный, светлый зал, где было сравнительно тихо, лишь глухо отдавался от стен далекий гул машин. Груды цветной бумаги, устилавшие пол, поглощали звук шагов. Винце не любил находиться в помещении склада, поэтому, передав слова оператора рола, сразу же спустился вниз по лестнице.

Густая масса медленно перемешивалась в ваннах, плотная фигура оператора рола дяди Кепеша появлялась то в одном, то в другом месте, двое пареньков что-то молча делали в углу. Винце расхаживал между ваннами, шлепая прямо по небольшим лужам. Принесенным с собой куском хлеба с жиром он поделился с Матяшем Хольцером в машинном отделении, вдвоем они вышли во двор, где уже собралась небольшая толпа. Мужчина в кожаном фартуке надрывался хриплым голосом:

— Обещали прислать лошадь, а где она, спрашиваю? Нужно вывезти отходы из подвала, их нельзя оставлять там! Наобещают, а потом стой и жди как дурак, и все зря!

Кое-кто пытался урезонить его:

— А ты думаешь, легко раздобыть лошадь? Ишь раскричался! Раз обещали, пришлют.

Но мужчина продолжал шуметь:

— Да разве с лошадью управишься? Тут трактор нужен, говорю я вам. Только трактором можно перевезти к Дунаю отстой и грязь…

— Трактор по крайней мере есть не просит! — резким визгливым голосом подхватила какая-то женщина.

Одни засмеялись, а другие, словно им бросили кость для затравки, подхватили эти слова и, перебивая друг друга, беспорядочно загалдели.

— И людей надо бы заменить трактором, потому что человек тоже есть просит!