Зажав рот носовым платком, включая по пути свет, она добралась до комнаты Мари, распахнула дверь.

— Маришка! Идемте скорей… Эгон умирает!

Произнеся эти слова, она сразу почувствовала страшную слабость. Эгон и в самом деле может умереть, это так страшно. На нее обрушатся все заботы и трудности, бедный Эгон…

— Ой, быстрее, Маришка, — взмолилась она, беспомощно опустив руки.

Мари сунула ноги в туфли и, так и не решив, во что одеться — халата у нее не было, — выбежала вслед за Маликой в ночной сорочке. В прихожей было полно дыму, а в комнате можно было продвигаться только на ощупь — дым стоял непроницаемой стеной. Из груди лежавшего на кровати в бессознательном состоянии мужчины вырывался негромкий прерывистый свистящий звук.

— Почему вы не открыли окно? — Мари подбежала к окну и распахнула обе створки.

— Я не знала… да и растерялась…

— Какая же вы бестолковая! Неужели вы не видите, что ваш муж почти задохнулся? Ну чего стоите? Идите сюда… — Вернувшись к кровати, Мари попыталась приподнять неимоверно тяжелое безжизненное тело, но безуспешно. — Берите за руки, а я возьму за ноги, нужно скорее вынести его отсюда.

— Ой, не могу, он уже совсем окоченел, — простонала Малика.

— Берите под мышки! Слышите?!

Неловко, напрягая последние силы, они приподняли и кое-как стащили барона с кровати. Но у Малики тут же разжались пальцы и голова барона с громким стуком ударилась о пол.

— Мне не удержать, — запыхавшись, пролепетала Малика. — Идите вы сюда, я возьму за ноги…

Они поменялись местами. Мари ухватила барона за плечи, попыталась приподнять, но тело, хоть плачь, выскальзывало из ее рук; все же, пыхтя, отдыхая на каждом шагу, они наконец дотащили безжизненное тело в прихожую. Малика выпустила из рук сначала одну, потом другую ногу, и они с гулким стуком ударились о пол.

Мари командовала:

— Держите крепче! Взяли!

— Не могу, они выскальзывают!

— Здесь он еще скорее задохнется. Да держите же, говорят вам!

— Я еще на лестнице почувствовала запах дыма, вхожу и…

— Помолчите хоть сейчас! Не могу же я одна. Не отпускайте, осталось еще несколько шагов…

— Давайте будем тащить, не поднимая! И черт его дернул затопить в июне. Ой, Маришка, я надорвусь.

Наконец потерявший сознание барон лежал на каменном полу кухни в задравшейся ночной сорочке, издавая хрип, лицо у него стало землисто-серым, глаза были закрыты, щеки ввалились. Малика выбежала на веранду и закричала:

— Ковач! Ковач!

В квартире дворника распахнулось окно, Малика перегнулась через перила.

— Идите сюда, скорее!

Мари принесла из своей комнаты одеяло, тяжело дыша, принялась приподнимать окоченевшее тело, чтобы подстелить под него одеяло, не лежать же ему на голом полу. Взгляд ее случайно остановился на собаке: Жига, поджав хвост, неподвижно застыл в дверях ее комнаты, как бы олицетворяя своим видом весь ужас случившегося.

— На место, Жига, — пролепетала Мари, и песик послушно побрел в комнату.

Пришла Луйза и вслед за ней Ласло Ковач в старом прорезиненном плаще, надетом прямо на нижнее белье. Хмыкая и переступая с ноги на ногу, он безучастно смотрел на неподвижное тело, тогда как Луйза прежде всего энергично и по-матерински заботливо оправила задравшуюся сорочку барона и велела мужу идти за врачом.

— Где же я найду врача среди ночи?

— Где хочешь, но обязательно приведи! Нет, вы поглядите на него, он еще торгуется со мной!

Ласло Ковачу ничего не оставалось, как отправиться искать врача.

Малика села на кухонный стул, прижала рукой колотившееся сердце и принялась сбивчиво рассказывать Луйзе:

— Вхожу в прихожую, и мне в нос ударяет едкий запах дыма; правда, я еще на лестнице его почувствовала. Но подумала, что это Лацковичи затопили. И вдруг из прихожей слышу хриплый стон в комнате — так может хрипеть только умирающий. Бегу к Маришке…

То же самое она рассказала потом врачу, который сделал барону искусственное дыхание, укол. Из вежливости слушая словесные излияния баронессы, он склонился над бароном.

— Вам легче, господин барон? Вы слышите меня?

Хрипение постепенно прекратилось, барон открыл глаза, Помутившимся взором уставился на врача.

— Что со мной?

— Отравились угарным газом. Вам легче теперь?

— Да, конечно…

Он чуть приподнялся на локтях, затем откинулся назад, обвел взглядом постепенно прояснявшиеся лица присутствующих, наконец остановил его на Малике.

— Извините, Амелия, — сказал он, — очень сожалею, Что причинил вам столько хлопот.

— Полно, о чем вы говорите! Хорошо еще, Что я вовремя вернулась домой. Между прочим, меня оставляли, но я как предчувствовала! Задержись я еще на час, случилось бы непоправимое, не так ли, господин доктор?

— Думаю, смогу теперь дойти к себе, — сказал барон, — мне лучше.

Он попытался встать на ноги, но они подкосились. С одной стороны его подхватила под руку Луйза, а с другой поддерживал дворник, шествие замыкала Малика, оживленно болтавшая с врачом.

Мари подняла с полу одеяло, сдвинула два стула и повесила одеяло на них сушиться. Ее мучило странное чувство смятения: барону наверняка невыносимо стыдно созывать, что именно Мари Палфи стала свидетельницей его беспомощного состояния и что именно ее одеяло он испачкал.

Хлопнула дверь в прихожей, раздались шаги на лестнице и голос Лаци, что-то объяснявшего врачу, затем все стихло.

Наступила душная июньская ночь. Мари лежала в постели, ей не спалось… А если бы Малика совсем не пришла домой, барон мог бы задохнуться в дыму и умереть, и она осталась бы в квартире одна с мертвецом! Какие кошмарные ночи у нее в этой квартире, прямо жуть берет! Как тихо было здесь в первое время, но тогда она боялась тишины. Потом приехала Малика и, наконец, барон. Надменный, чопорный человек, пожалуй, она всего единственный раз слышала его голос, когда он крикнул ей из своей комнаты: «Кто там ходит?»

При воспоминании об этом кровь хлынула к лицу Мари, уж очень горький осадок остался у нее на душе… А она, дура, еще подстилает под него одеяло, чтобы он не простудился на каменном полу. Завтра придется стирать одеяло. А барон так грубо обошелся с ней тогда, готов был прогнать ее из ванной комнаты, хотя она ходила туда в случае самой крайней необходимости, да и плевать ему на то, что теперь она должна будет стирать после него свое одеяло…

Мари закрыла глаза, попыталась заснуть, по телу ее время от времени пробегала мелкая дрожь. Она чувствовала, как подергиваются у нее руки, веки, губы тоже изредка вздрагивают, пальцы нервно ощупывают швы на одеяле. Она впервые так близко прикоснулась к смерти, и та показалась ей гораздо страшнее, чем во время бомбежки в осажденной Буде. Человек хочет сжечь ненужные бумаги, ничего не подозревая, засыпает и не просыпается. И если такова человеческая жизнь, то на чем же тогда зиждутся ее ожидания, непоколебимая вера в возвращение Винце? А вдруг он не вернется? Что, если будут бесконечно идти дни, даже годы, а она так и будет одна в этой комнате? Другие тоже ждали, как она, например Кауфман на проспекте Иштвана, Йолан Келемен… И вот настанет день, когда приедет из Неменя неизвестный ей человек и скажет, что он был вместе с Винце там-то и там-то, возможно в одном тифозном бараке, и своими собственными руками — ошибка совершенно исключена — закопал Винце, ее мужа, с которым она прожила всего-навсего три месяца в будайской квартире…

Наверно, из груди ее вырвался стон, может быть более громкий, чем прежде, так как послышались быстро семенящие, легкие шаги, едва касавшиеся пола, и к ее недвижимой руке прижался прохладный влажный нос. Мари дала волю слезам. Громко всхлипывая, она гладила Жигу по голове. В эту страшную ночь ей представилось, что жизнь ее сломана, потерпела катастрофу, и единственное, что у нее осталось в жизни, — это собака, гладкошерстная такса…

6

Первой открытку Юли прочитала Луйза и, когда Мари вошла в дворницкую, молча подала ей. Юли, помня о своем обещании, писала: